Страница 14 из 16
- Я вам помешала?..
- Вы мне не мешаете, сударыня, - ответил Ривьер. - Но, к сожалению, нам с вами остается только одно: ждать. Она еле заметно пожала плечами, и Ривьер понял смысл этого движения: "Зачем мне тогда лампа, и накрытый к обеду стол, и цветы - все, что ждет меня дома..." Одна молодая мать однажды призналась Ривьеру: "До сих пор до меня не доходит, что ребенок мой умер... Об этом жестоко напоминают разные мелочи: вдруг попадается на глаза что-нибудь из его одежды... Просыпаешься ночью, и к сердцу подступает такая нежность - нежность, никому не нужная, как мое молоко..." Вот и эта женщина начнет завтра с таким трудом свыкаться со смертью Фабьена, обнаруживая ее в каждом своем - отныне бесплодном - движении, в каждой привычной вещи. Фабьен будет медленно покидать их дом. Ривьер скрывал глубокую жалость.
- Сударыня... Молодая женщина уходила, улыбаясь чуть ли не униженной улыбкой, уходила, не догадываясь о своей собственной силе. Ривьер тяжело опустился в кресло. "А она. помогает мне открыть то, чего я искал..." Рассеянно похлопывал он по стопке телеграмм, сообщавших о погоде над северными аэродромами, и думал: "Мы не требуем бессмертия; но нам невыносимо видеть, как поступки и вещи внезапно теряют свой смысл. Тогда обнаруживается окружающая нас пустота..." Его взгляд упал на телеграммы. "Вот такими путями и проникает к нам смерть: через эти послания, которые утратили теперь всякий смысл..." Он посмотрел на Робино. Этот недалекий и бесполезный сейчас малый тоже утратил всякий смысл. Ривьер бросил ему почти грубо:
- Что же, прикажете, чтобы я сам нашел вам дело? Ривьер толкнул дверь, которая вела в комнату секретарей, и исчезновение Фабьена стало для него очевидным, поразило его: он увидел те признаки, которые не сумела увидеть госпожа Фабьен. На стенной диаграмме, в графе оборудования, подлежащего списанию, уже значилась карточка РБ-903 - самолет Фабьена. Служащие, готовившие документы для европейского почтового, работали с прохладцей, зная, что вылет задерживается. Звонили с посадочной площадки требовали инструкций для команд, чье дежурство стало бесцельным. Все жизненные функции были точно заморожены. "Вот она, смерть!" - подумал Ривьер. Дело его жизни легло в дрейф, словно парусник, застигнутый штилем в открытом море. Он услышал голос Робино:
- Господин директор... они женаты всего полтора месяца...
- Идите работать. Ривьер все еще смотрел на секретарей и видел за ними подсобных рабочих, механиков, пилотов, видел всех тех, кто своей верой созидателей помогал ему в его труде. Он подумал о маленьких городках давних времен. Услышав об "Островах", их жители построили корабль и нагрузили его своими надеждами. Чтобы все увидели, как их надежды распускают паруса над морем. И люди выросли, вырвались из узкого мирка; корабль принес им освобождение. "Сама по себе цель, возможно, ничего не оправдывает; но действие избавляет нас от смерти. Благодаря своему кораблю эти люди обрели бессмертие." И если Ривьер вернет телеграммам их подлинный смысл, если он вернет дежурным командам их тревожное нетерпение, а пилотам - их полную драматизма цель, это будет борьбой Ривьера со смертью. Его дело вновь наполнится жизнью, как наполняются свежим ветром паруса кораблей в открытом море.
XX
Комодоро-Ривадавия больше ничего не слышит, но спустя двадцать минут Байя-Бланка, расположенная за тысячу километров от Комодоро, ловит второе послание: "Спускаемся. Входим в облака..." Потом - два слова из невнятного текста доходят до радиостанции Трилью: "...ничего разглядеть..." Таковы уж короткие волны. Там их поймаешь, здесь ничего не слышно. Потом вдруг все меняется без всякой причины. И экипаж, летящий неведомо где, возникает перед живыми так, словно он существует вне времени и пространства. И слова, проступающие на белых листках у аппаратов радиостанций, написаны уже рукой привидений. Кончился бензин? Или перед лицом неизбежной аварии пилот решил сделать последнюю ставку: сесть на землю, не разбившись о нее? Голос Буэнос-Айреса приказывает Трилью: "Спросите его об этом". Аппаратная радиостанции похожа на лабораторию: никель, медь, манометры, сеть проводов. Дежурные радисты в белых халатах молчаливо склонились над столами, и кажется, будто они проводят какой-то опыт. Чуткими пальцами прикасаются радисты к приборам; они ведут разведку магнитного неба, словно нащупывая волшебной палочкой золотую жилу.
- Не отвечает?
- Не отвечает. Может быть, им удастся услышать звук, который явился бы признаком жизни. Если самолет и его бортовые огни снова поднимаются к звездам, быть может, удастся услышать, как поет эта звезда... Секунды текут. Они текут, как кровь. Продолжается ли полет? Каждая секунда уносит с собой какую-то долю надежды. И начинает казаться, что уходящее время разрушительная сила. Время тратит двадцать веков на то, чтобы проложить себе путь через гранит и обратить храм в кучку праха; теперь эти века разрушения, сжавшись пружиной, нависли над экипажем: пружина каждый миг грозит развернуться. Каждая секунда что-то уносит с собой. Уносит голос Фабьена, смех Фабьена, его улыбку. Все ширится власть молчания. Оно наливается тяжестью, наваливаясь на экипаж, как толща океана. Кто-то говорит:
- Час сорок. Бензин весь. Не может быть, чтобы они еще летели. Наступает тишина. На губах какой-то горький, неприятный привкус, как в конце долгого пути. Свершилось что-то неведомое, что-то вызывающее смутное чувство отвращения. Среди всех этих никелированных деталей, среди медных артерий чувствуется печаль - та самая, что царит над разрушенными заводами. Оборудование кажется тяжелым, ненужным, бесполезным - кажется грузом мертвых сучьев. Остается ждать дня. Через несколько часов Аргентина всплывет из глубин навстречу дню, и люди остаются на своих местах, как на песчаном берегу, глядя, как медленно выступает из воды невод. И что в нем - неизвестно... Ривьер в своем кабинете ощущает ту горькую опустошенность, которую познаешь только в часы великих бедствий, когда судьба освобождает человека от необходимости что-то решать. Он поднял на ноги всю полицию. Больше он ничего не может сделать. Только ждать. Но порядок должен царить даже в доме умершего. Ривьер делает знак Робино: