Непремеримость

- Мне известны все даты Александр Иванович, - заметил Бурцев, - я опросил всех, кого смог из числа товарищей сидевших в Саратове в одно с вами время. Я не люблю казуистики, предпочитаю называть вещи своими именами особенно когда беседую с теми, кого ранее считал единомышленниками.

- А как вы беседовали с Лопухиным? Он что тоже ранее был единомышленником? - Петров чувствуя как ухает сердце, решил пойти в атаку. - Каким образом он открыл вам все об Азефе? По идейным соображениям?

- Нет, Александр Иванович. По идейным соображениям он бы мне ничего не стал открывать. Мне придется сказать вам правду. С волками жить - по-волчьи выть... Моим помощникам пришлось похитить дочь Лопухина... Да, да, как ни прискорбно и безнравственно, но мы выкрали ее в Лондоне. У гувернантки. В театре. А Лопухин был в Париже. И его предупредили, что ребенок будет возвращен только в том случае если он купит билет до Берлина сядет в купе и побеседует с человеком который подойдет к нему в Кельне. Этим человеком был я. Мы доехали до Берлина. Там в отеле "Кемпински", Лопухина ждала телеграмма от дочери... Вернее от ее гувернантки... Ребенок был дома. Из трех присутствующих за этим столом об этом знал один я. Если эти сведения проникнут в Россию, вы собственноручно подпишете свой приговор... Итак, вернемся к вашей одиссее... Когда вы начали играть сумасшествие?

- Вы же спрашивали моих сокамерников? Должны знать. Я числа не помню... Мне тогда не до хронологии было...

- Понимаю, понимаю, - легко согласился Бурцев, - я вас понимаю...

- Не понимаете, - возразил Савинков. - Не понимаете, Владимир Львович. Вас сажали по обвинению в хранении литературы, и это грозило ссылкой. Под виселицей вы не стояли. А мы, - он кивнул на Петрова, - испытали, что это такое, на собственной шкуре. Поэтому Саша так нервен. Я понимаю его, и я на его стороне... Однако, - он чуть обернулся к Петрову, - Владимир Львович и меня подверг допросу по поводу побега из севастопольской тюрьмы, из камеры смертников... Я не обижался на него... Я представил себе, что кому-то был угоден мой побег, и честные люди рисковали жизнью, спасая меня, но делалось все это в интересах охранки...

Почувствовав расслабляющее успокоение в словах Савинкова, увидев в его глазах мягкое сострадание, Петров ответил:

- По-моему, я начал играть манию величия в середине месяца, что-то числа десятого.

Бурцев удовлетворенно кивнул:

- Верно. Сходится. Но почему истязать вас начали только с двадцать первого?

- Тюремщиков спросите. - Петров зло усмехнулся. - Они вам ответят.

- Спросил. Точнее, спросили, поскольку мне в Россию въезд заказан. Так вот господа тюремщики утверждают, что в карцерах саратовской тюрьмы с десятого по двадцатое никого не было.

- И вы верите им, но не верите мне? - спросил Петров, бледнея еще больше. - Вы верите сатрапам, палачам и не верите революционеру?

- В возражении Саши есть резон, товарищ Бурцев, - заметил Савинков. - Когда охота за провокаторами становится самоцелью, это начинает отдавать рекламой.

- Хорошо, я поставлю вопрос иначе, - по-прежнему легко согласился Бурцев. - Вы сразу начали игру в сумасшествие?

- То есть? - не понял Петров, но скрытый подвох почувствовал сразу.

- Меня интересует, - уточнил Бурцев, - когда вы приняли решение играть сумасшествие. Сразу после ареста?

- Да.

- По каким книгам готовились?

- Когда я преподавал в школе, в церковноприходской школе, - зачем-то уточнил Петров, - все свое жалованье я тратил на цветные карандаши для детишек, покупал в Казани, в лавке Пирятинского, и на книги. Среди тех потрепанных томов, что я приобретал у букинистов, мне попался Ламброзо, "Гениальность и помешательство" . Его-то я и вспомнил после первых двух допросов, когда понял, что Семигановский - вы правильно назвали начальника саратовской охранки - все знает о нашей группе, полный провал, никто не уцелел, рассажали по камерам всех до одного во главе с Осипом.

- Минором? - уточнил Бурцев.

- Именно.

- Какую вы играли манию?

- Я требовал, чтобы ко мне пустили жену, Марию Стюарт.

- Погодите, а разве у Ламброзо есть подобный аналог? Теперь Бурцев посмотрел на Савинкова, словно бы ища у него поддержки.

Тот пожал острыми плечами.

- Владимир Львович, мне сумасшествие играть не надо, я от природы несколько умалишенный, это от папы-прокурора, он был кровожаден, ненавидел революцию и очень ее боялся... Но отчего же вы лишаете Сашу права на фантазию? Первооснова была? Была. Ламброзо. А дальше - бог в помощь.

Бурцев перевел медленный, колючий взгляд на Петрова.

- Вы потребовали себе Марию Стюарт в камере? Или уже в карцере?

- В карцере.

- А за что вас туда водворили?

- За просьбу дать те книги, которые просил.

- Что же вы просили?

- Тэна "Историю революционных движений". - ответил Петров и понял, что гибнет эта книга была запрещена тюремной цензурой.

- Вы же не первый раз в тюрьме, - Бурцев покачал головой, - неужели не знали, что Ипполита Тэна вам не дадут ни в коем случае? Или хотели попасть в карцер?

- Может быть, там было удобнее начать игру? - помог Савинков.

- Конечно, - ответил Петров с облегчением. - В карцере, где нет света и койки, такое значительно более правдоподобно.

- Я так и думал, - кивнул Савинков. - Я бы на месте Саши поступил точно таким же образом.

- Хорошо, а когда вы потребовали Марию Стюарт? - гнул свое Бурцев. - Сразу же? Или по прошествии времени?

- Конечно, не сразу. Сначала я на карачках ползал, песенки пел, а уж потом стал плакать и звать Машу.

- Как реагировала стража?

- Обычно. Смеялись надо мной... Носком сапога пнут, скажут, мол, вставай, и все...

- Врача не приводили?

- Нет.

- Вы десять дней ползали на карачках, пели и звали Машу Стюарт, но врача к вам не приводили?

- При всей темноте стражников, при всей их жестокости они обязаны были докладывать начальству о поведении человека, заключенного в карцер... А в тюремной книге нет никаких записей... Первая появилась лишь двадцать третьего, Александр Иванович...

- Знаете что, - Петров прикрыл глаза, чтобы не сорваться, - можете обвинять меня в провокации, черт с вами. Печатайте в ваших журналах. Только добавьте: "Я обвиняю "хромого" на основании материалов, полученных мною от саратовских тюремщиков. Других улик у меня нет". Валяйте.