Страница 99 из 137
И пока Везич гнал в Загреб, мечтая увидеть на дороге хотя бы один полк, зенитную батарею, наряд полиции, хотя бы одну танковую колонну, он все время повторял про себя: "Они кончают работу в три часа, боже ты мой! Они свято соблюдают время окончания с л у ж б ы! Они в три часа кончают работу, скажите на милость, они работу кончают по звонку, как это было всегда заведено!"
При въезде в предместье Загреба дорогу машине Везича преградил велосипедист. Полковник яростно нажимал на клаксон, чтобы человек сошел с дороги, но тот стоял, не двигаясь, то и дело поправляя левой рукой дужки маленького пенсне на переносице, а правой намертво вцепившись в руль своего старого велосипеда.
Людей на дороге не было. Прежде чем затормозить, Везич какое-то мгновение высчитывал: не специально ли его хотят задержать здесь, не работа ли это немцев и Ковалича, не арестуют ли его, наверняка ведь знают, что ездил в Белград, и понимают отчетливо, зачем он туда ездил. А потом он вспомнил женщину с перерезанным горлом, репортера Иво в луже крови, желтые пяточки младенца, которые неподвижно торчали из корытца, и подумал, что с ним здесь могут поступить так же, а человек в пенсне наверняка дешевый агент, несмотря на свою интеллигентскую жалкость, а в кустах сидят мускулистые тупорылые мальчики из жандармерии или из "селячкой стражи" Мачека, или из второго отдела, подчиненного Владимиру Шошичу, - мало ли служб, которые могут сделать все, лишь бы приказали сверху. Они могут это сделать сейчас, могут вечером; могут здесь, могут и в центре города - они все могут.
Везич убрал ногу с педали тормоза и хотел было нажать на акселератор, чтобы прибавить газ и чтобы его мощный "линкольн" набрал еще больше скорости, и даже услышал тупой удар по человеческому телу, и представилось ему, как беспомощно валяется на булыжнике треснувшее пенсне этого человека с велосипедом, которого, видимо, силой принудили служить полиции. Везич зажмурился и нажал на педаль тормоза, машину занесло к кювету, и, лишь когда она остановилась, Везич понял, что оружия у него с собой нет. Только начинающие полицейские таскают пистолет; те, которые отдали работе в секретном политическом сыске много лет, привыкли ощущать свою власть и силу не в пистолете, а в листке бумаги, на котором выведено: "Согласен на вас работать..."
- Спасибо, - сказал Родыгин, подойдя к машине. - Я уж думал, что вы хотите меня задавить.
- Я очень хотел вас задавить, - устало ответил Везич, ожидая, когда из кювета вылезут молодчики, лица которых он с такой явственной ненавистью и тяжелым презрением представлял себе.
- Я один здесь, - словно поняв его, сказал Родыгин. - Я ждал вас четыре часа. А задержу минут на пять, не больше.
- Ну, что? - спросил Везич. - Только не финтите. Давайте сразу и без обиняков: что вам от меня надо?
- Я бы иначе сформулировал. Я бы на вашем месте начал с вопроса: "Кто вы?" Так вот, я работаю на советскую разведку, Везич.
- Вы русский?
- Это можно легко определить по моему акценту.
- Вы русский? - настойчиво повторил Везич. - Русский или нет?
- Русский.
- Бросьте свой велосипед и садитесь ко мне, по дороге договорим.
- А как я потом возьму велосипед? - удивился Родыгин. - На чем мне ездить? Его же украдут.
- Купите новый. Садитесь.
- Господин Везич, у меня нет денег на новый велосипед, и осталось мне сказать вам всего несколько фраз. Во-первых, мы знаем о предложении, которое вам сделал Штирлиц.
Везич усмехнулся, и страх, который жил в нем, медленно растворился в тепле, которое пришло в пальцы рук и ног на смену отсутствующему, пустому холоду.
"Ясно, - подумал он. - От немцев. От Штирлица. Этот убивать просто так не будет, не того калибра личность".
Везич вышел из машины, широко развел руки, в плечах сильно хрустнуло, и он только сейчас ощутил ту разрушающую усталость, которую испытывал все то время, пока гнал в Белград, говорил там с Губаром, Зденко, Трипко, с Мирковичем и возвращался назад, вспоминая слова генерала о том, что работу надо кончать в три часа, по звонку, как раньше, как было всегда заведено, как должно быть в дни мира, как должно быть в стране, которая тщится доказать противнику, что ситуация контролируема правительством. Этим доказывается то же самое и союзникам, а сие, видимо, самое важное, даже важнее, чем доказательство силы и спокойствия, предъявленное врагу.
- А во-вторых? - спросил Везич.
- Во-вторых, у меня к вам просьба от югославских товарищей. Она не имеет отношения к первой. В полиции заключены Аджия, Прица, Кершовани, Рихтман, Крайский. Где-то в другом месте держат Цесарца. Это цвет партии, господин Везич, эти люди всегда были непримиримы к гитлеризму. Вы можете и вы должны снестись с Белградом и требовать их немедленного освобождения.
- Вы думаете? - спросил Везич. - А профессор Мандич не арестован?
- Нет.
- Это точно?
- Да.
- Арестов, связанных с ним, с его друзьями, не было?
- Нет.
- Кто арестовал Прицу и его товарищей?
- А вы не знаете?
- Я вас спрашиваю, вам известно?
- Их брала "селячка стража" Мачека. Их арестовывали для того, чтобы удобнее было играть с Веезенмайером. Их арестом Гитлеру косвенно демонстрировалась лояльность Загреба. Их арестом Мачек предлагал Гитлеру сговориться без помощи Павелича. Их арестом Мачек и Шубашич уверяли державы оси, что они тоже самостоятельны и беспощадны, когда речь идет об их интересах...
- Эту просьбу я понимаю, - задумчиво ответил Везич, - но при чем здесь Штирлиц?
- При том, что, согласись вы "дружить" со Штирлицем, вам будет легче помогать нам.
- Вам? Советской разведке?
- Нам. Советской разведке.
- Вы с ума сошли, милейший?
Родыгин поправил указательным пальцем дужку пенсне, которое то и дело съезжало с переносья, и вдруг - неожиданно для самого себя - закричал тонким голосом:
- Дурак! Игрок! Опереточная примадонна! А кто, по-вашему, будет по-настоящему драться с Гитлером?! Кто?!
Этот отчаянный крик оказал на Везича странное действие. Он улыбнулся вдруг, ощутив в себе спокойствие, и подумал, что жизнь его могла сложиться иначе, если б тогда, давно, когда он выбирал свой путь, кто-нибудь вот так, как этот хлипкий потный человек, истошно заорал на него и он бы почувствовал в этом крике боль, и беспомощность, и страх; и за всем этим увидел искренность; именно увидел искренность, а не почувствовал ее. Если бы только почувствовал, долго размышлял бы, прежде чем говорить с Родыгиным открыто, потому что за годы службы в политической полиции Везич научился проводить четкую грань между чувствованием и видением.