Страница 72 из 137
В лакированном лимузине, двигавшемся по Ля Каннебьер со скоростью пять миль в час (что было нарушением протокола, согласно которому машины с монархами должны следовать со скоростью двадцать миль - в целях безопасности венценосца), помимо Александра, короля югославского, сидел небольшого роста старик в старомодном - а-ля Золя - пенсне, в сером пиджаке с розеткой Почетного легиона в петлице. Этого человека звали Луи Барту, и он был министром иностранных дел Франции. В автомобиле сидели политики разных типов: монарх, исповедовавший традиционную монаршую неприязнь к резким политическим поворотам, а потому стремившийся у г а д а т ь политику, и Барту, который предпочитал выдвигать тезисы, призванные и з м е н и т ь всю политическую структуру Европы.
В Париже, куда югославский монарх выезжал для переговоров, по мнению всех серьезных исследователей из "мозговых" центров Европы, должен был совершиться последний тур в поиске баланса между двумя этими, и не только этими, лидерами. Политика все более приближалась в своем отшелушенном от мелких подробностей варианте к стройно выраженной математической формуле равенства двух неравенств: заключение "Восточного пакта" с Советской Россией и создание на этой базе системы коллективной безопасности могли изолировать агрессивную устремленность гитлеровской Германии. Задуманная в свое время Парижем Малая Антанта в составе Югославии, Румынии и Чехословакии, а затем и Турции, поначалу выполняла роль санитарного кордона против Кремля. Однако чем дальше уходил мир от Версаля, чем громче звучали голоса Гитлера и Геринга - сначала в Мюнхене, а потом в Берлине и Вене, - тем яснее обнаруживался истинный агрессор, и лишь озлобленные лавочники приглашали политиков к союзу с фюрером ("Лучше наци, они хоть европейцы, чем орды темных большевиков").
Под нажимом Барту Прага и Бухарест признали Советский Союз, согласившись, таким образом, на создание "Восточного пакта". Белград, чья политика определялась Александром, воспитанником Петербургского пажеского корпуса, человеком, которого кое-кто из русской эмиграции прочил на московский престол, всячески оттягивал акт признания коммунистического государства, торпедируя, таким образом, идею Барту о создании системы коллективной безопасности. Белград хотел проводить собственную политику, играя на противоречиях между Римом, который старался создать "Римский треугольник" из побежденных Австрии, Венгрии, Италии, - и Берлином, поставившим на повестку дня вопрос о "воссоединении Австрии". Однако то, что какое-то время удавалось островной Англии - "рул энд дивайд" (властвуй, разделяя), - не могло удасться Белграду, стиснутому Италией, не скрывающей своих надежд на распад "конгломерата наций, населяющих так называемую Юго-Славию", "Австрией, которая была, есть и будет частью германской государственности", Венгрией, подчеркивающей свои претензии к части югославской территории, и Грецией, за которой угадывались английские интересы. Александр метался между двумя диктаторами, схватившимися из-за Австрии; он надеялся, что свара между Муссолини, который был против аншлюса, и фюрером, который аншлюс провозгласил, позволит ему оставаться лидером Юго-Восточной Европы, сохраняя традиционную дружбу с Францией. Александр дал понять Гитлеру, что не будет возражать против аншлюса Австрии, считая, что этим своим шагом он превратит Берлин в союзника против Италии. Однако встреча двух диктаторов в Милане, их умиротворенные улыбки, щедро розданные корреспондентам, присутствовавшим на "исторической встрече", коммюнике, подписанное ими, напомнило всем, и Александру в том числе, что идеологическая общность диктатур значительно сильнее их межгосударственных разногласий. Все те семнадцать лет, которые прошли после русской революции, Александр шел за тенденцией, рожденной в Париже и Лондоне, - непризнание очевидного. Признать очевидное - союз Гитлера и Муссолини - было Александру легче, и он отправился в Париж, чтобы объявить миру о присоединении к доктрине Барту - доктрине утверждения и легализации очевидного исторического факта: вне и без "непризнанной" России мир на Европейском континенте отныне невозможен. Создание такого рода пакта мешало, очевидно, Гитлеру проводить в жизнь свою политику "национальной" атаки на Европу. Он пришел к власти на гребне голода и разрухи, вызванных последствиями Версальского договора; он сказал немцам: "Восстаньте из пепла! Вы нация великих, за вами будущее!" Национальное тщеславие - лишь первый этап в восхождении диктатора "вверх по лестнице, ведущей вниз". Борьба за "национальное достоинство" дала Гитлеру определенное количество сторонников в народе, однако большинство немцев ждало от фюрера жизненных благ - колбасы и масла. На одном лишь "национальном энтузиазме" долго продержаться нельзя, ибо поползут разговоры о том, что "раньше было лучше", и мессианская идея третьего рейха окажется уничтоженной в зародыше отсутствием в лавках должного количества сосисок и маргарина. Выход национальной идее может быть найден лишь в сражении с окружением: "я" должен подчинить "его". Но если Европа 34-го года была конгломератом национальных образований, занятых мелкими интригами большого национального чванства, то 35-й год, победи доктрина Барту, оказался бы годом Объединенной Европы, противостоящей не социальным идеям Москвы, а расовой устремленности гитлеризма, открыто провозгласившего примат германской расы.
Расклад политических деятелей, сидевших в "Шамбр де Депютэ", был тщательно проанализирован в рейхсканцелярии. Барту проводил свою политику при настороженном ожидании правых, под улюлюканье крайних и при благожелательных аплодисментах незначительных в парламенте левых. Уйди Барту со сцены, вместо него придет представитель "центра", а французский "центр" той поры явно ориентировался направо, причем среди правых лидеров не было личности того масштаба и той авторитетности, каким являлся Барту. Справа были политики, которые нуждались в поддержке извне. Левые этого ключевого поста получить не могли в силу своей слабости. Барту не был левым, и вопрос преемственности, таким образом, отпадал сам по себе. Значит, уйди Барту, уйдет и его дело, и фюрер сможет доказать миллионам своих соплеменников, что его доктрина приведет их к владычеству над миром, которое - само собой разумеется - будет обязательно "подтверждено" ненормированным мясом, маслом и молоком. И Барту - ушел..."