Страница 68 из 137
Ю с т а с".
"Ю с т а с у.
В возможно короткий срок сообщите точную дату начала военных
действий, если они действительно планируются Гитлером.
Ц е н т р".
(Начальник разведки смягчил текст, поначалу он был написан словами Сталина, который сказал нахмурившись:
- Пусть немедленно выяснят точную дату войны. Или опровергнут, если могут. Я не Гитлер, на кофейной гуще гадать не умею, я должен знать правду, прежде чем принять решение.)
Вторая радиограмма предназначалась здешнему руководителю Родыгина:
"Б о я н у.
Родыгин переходит в подчинение Юстасу. Доверие полное. Оказывать
всемерное содействие в поставленной перед ним задаче.
Ц е н т р".
А пока Родыгин, петляя по улицам, ехал на разбитом велосипеде с квартиры радистов, донесение Штирлица тщательно изучалось в Москве, сопоставлялось с донесениями, полученными из других источников, прежде чем быть перепечатанным и отправленным с нарочным Поскребышеву в Кремль.
...Штирлиц сидел в кабаре отеля "Эспланада" так, чтобы видеть каждого, входившего в полутемный зал. Он попросил громадную официантку с вываливающейся грудью и бочкообразным задом принести бутылку самого сухого "горского" вина и соленого сыра.
- Это заказ иностранца, - сказала официантка. - У нас в горах плохое вино. Лучше я принесу вам "Весели Юри", это красное вино из Далмации, и народную хорватскую поленту...
- Что такое полента?
- Полента в Хорватии, - с неимоверным акцентом, но довольно бойко ответила официантка, мешая немецкие и французские слова, - то же, что жганцы в Словении, пулента в Далмации и качамак в Сербии. Это народное блюдо из кукурузной муки, крестьяне едят. А у нас в ресторане самое дорогое и изысканное. Для иностранных гостей.
- Полента полентой, а я голоден.
- Что же вам еще принести? Подварка сейчас не сделают, гибаницу надо пробовать в Сербии, питу - в Боснии. Принесу-ка я вам пунены паприки, ладно?
- На ваш вкус.
- Наш вкус и ваш вкус - разное дело, - заколыхалась женщина. - Ладно, принесу и того и другого.
Официантку провожали жадными взглядами, цокали языками и томно закрывали глаза три боснийца в малиновых фесках, сидевшие за соседним столом.
"Вот оно, турецкое влияние, - подумал Штирлиц с усмешкой. Европейцам подавай тоненькую спортсменку, чтобы и быстрота в ней была, и юркость, а Востоку нужны нега и неторопливость... Интересно, что думает Родыгин по этому поводу? Он, по-моему, из тех, кто, вроде немецких рыбаков, примеривает всех Пойманных щук к линейке: если меньше мерки, за борт, больше тоже не подходит, и только если по сантиметру сошлось, тогда в самый раз".
Однажды Штирлиц ловил форель в Тюрингии. Его соседом был маленький старичок. Он стоял на большом камне возле самого порога, его обдавали брызги, в которых то и дело вспыхивала зеркальная радуга, и он чаще других рыбаков вытаскивал форель, но, смерив рыбку линейкой, старик швырял ее обратно в воду. Штирлицу казалось, что чересчур уж поспешно он снимал рыбок с крючка, рвал им рот и жабры. Зачем же тогда бросать их в воду, все равно погибнут? Видно, подумал тогда Штирлиц, и к порядку должно быть отношение хотя бы разумное. Нельзя из порядка делать фетиш, это обратная сторона беспорядка. Если все жизненные проявления подверстать под размер, объем, длину, заранее заданные - пусть даже самыми умными людьми, - в мире возникнет хаос, ибо земляне будут думать не о том, как оценить то или иное явление, но о том, как было оно когда-то оценено, и о том, чтобы твоя оценка не вошла в противоречие с общепризнанной. А если гроза зимой? Тогда как? Ждать разъяснений? Или самому выдернуть штепсель из розетки, чтобы шальная молния не стукнула?
Прожив четырнадцать лет в Германии, Штирлиц ценил немцев за их умение мгновенно обживаться: приедет семья на выходной день к озеру, глядишь, через полчаса уже палатка, у входа на раскладном шезлонге папа читает газету, мама варит на походной бензиновой печурке суп, дети таскают из озера воду, а дедушка ловит рыбу на ужин. Это умение обретать себя в любых условиях сохранялось и. в гитлеровских тюрьмах, где сидели коммунисты, социал-демократы, католики и лютеране, - немцы оставались немцами в самых страшных застенках.
Гитлер изолировал в первую очередь тех, кто умел бороться за свою правду. Он хотел сделать весь народ однозначным. Завет старокитайской философии - "чем слабее нация, тем сильнее государство" - был взят на вооружение в каждодневной практике национал-социализма. Оттуда же, из старокитайской мудрости, заимствован был и второй, не менее - для тоталитарного государства - важный принцип: "Чиновник должен постоянно чувствовать себя так, как чувствует себя человек, забравшийся по лестнице вверх, после того, как лестницу убрали: он должен любыми средствами удержаться там, где очутился".
Чиновники Гитлера в науке и на производстве удерживались "там, где очутились, любыми средствами", но, несмотря на это, дерзкая техническая мысль ("Верно сказал Родыгин, "вертикальная мысль") германского народа продолжала биться наперекор запретам, несмотря на окрик и неверие. Мысль обживалась так же быстро, как и люди на озере в воскресный день. Мысль не могла "обжиться" лишь в сфере культуры - там ее убивали или изгоняли из рейха. На предательство, на восхваление маньяка, на "вживание в бред" никто из серьезных немецких художников не пошел, только бездарь, подстроившаяся к вкусам лавочников.
Быстрота вживаемости немцев была использована Гитлером злодейски. Народу сказали: "Вы самые-самые! Во всем и везде! Вы центр и начало, вам и владеть миром!" Европейская срединность Германии вместо того, чтобы стать качеством разума и перспективного добрососедства, сделалась инструментом агрессии, которому придали к тому же дух национальной исключительности.
...На зеркальной сцене кабаре появился маленький кряжистый старик в фиолетовом трико. Вместе с ним вышли семь девочек в купальниках. Девочки выделывали ногами ладные замысловатости, а старик прилаживал на груди громоздкую дюралевую конструкцию. Потом дирижер в пиджаке, осыпанном серебряными блестками, взмахнул рукой, в зале стало тихо. Старик набросил на громадную, урбанистической формы конструкцию кольца из полого алюминия, а потом, откинувшись назад, начал раскачивать на груди все это сооружение очень медленно, осторожно, и оно, послушное движению его тела, стало жить своей жизнью: кольца вращались все быстрее и быстрее, запущенные, казалось, каким-то скрытым мотором, и постепенно возник тяжелый гуд, словно открыли все окна и в зал ворвался грохот могучего течения Савы.