Рассказы

Эсме посмотрела на меня долгим изучающим взглядом, словно на объект исследования.

- Такой юмор, как у вас, называется сдержанным, да? - сказала она, и это прозвучало грустно. - Отец говорил, что у меня совсем нет чувства юмора. Он говорил, я не приспособлена к жизни из-за того, что у меня нет чувства юмора.

Продолжая наблюдать за ней, я закурил сигарету и сказала, что, когда попадаешь в настоящую переделку, от чувства юмора, на мой взгляд, нет никакого прока.

- А отец говорил, что есть.

Это было не возражение, а символ веры, и я поспешил перестроиться. Кивнув в знак согласия, Я сказал, что отец ее, по-видимому, говорил это в широком смысле слова, а я в узком (как это следовало понимать неизвестно).

- Чарлз скучает по нем невероятно, -сказала Эсме после короткой паузы. - Он был невероятно симпатичнй человек. И чрезвычайно красивый. Не то чтоб внешность имела большое значение, но все-таки он был чрезвычайно красивый. У его был ужасно пронзительный взгляд для человека с такой им-мо-мент-но присущей добротой.

Я кивнул. Должно быть, сказал я, у отца ее был весьма необычный язык.

- Да, весьма, - сказала Эсме. - Он был архивист - любитель, конечно.

Тут я почувствовал настойчивый шлепок, вернее даже удар по плечу, с той стороны, где находился Чарлз. Я повернулся к нему. Теперь он сидел на стуле почти в нормальной позе, только ногу поджал.

- А что говорит одна стенка другой стенке? - нетерпеливо спросил он. - Это такая загадка.

Я задумчиво поднял глаза к потолку и повторил вопрос вслух. Потом с растерянным видом взглянул на Чарлза и сказал, что сдаюсь.

- Встретимся на углу! - выпалил он торжествующе.

Больше всех ответ развеселил самого Чарлза. Он чуть не задохнулся от смеха. Эсме даже пришлось подойти к нему и похлопать его по спине, как во время приступа кашля.

- Ну-ка, прекрати, - сказала она. Потом вернулась на свое место. - Он всем задает одну и ту же загадку и каждый раз вот так закатывается. А когда хохочет, у него течет слюна. Ну, довольно! Прекрати, пожалуйста.

- А кстати, это одна из лучших загадок, какие я слышал, - сказал я, поглядывая на Чарлза, который очень медленно приходил в нормальное состояние.

В ответ на мой комплимент он опять сполз со стула и до самых глаз закрыл лицо уголуом скатерти. Потом взглянул на меня поверх скатерти - в глазах его светились медленно угасавшее веселье и гордость человека, знающего парочку стоящих загадок.

- Могу я осведомиться, где вы служили до того, как пошли в армию? спросила Эсме.

Я ответил, что не служил нигде, что только за год перед тем окончил колледж, но мне хотелось бы считать себя проффесиональным писателем-новеллистом.

Она вежливо кивнула.

- Печатались? - спросила она.

Вопрос был обычный, но, как всегда, щекотливый, и так вот, сразу, на него не ответишь. Я стал было объяснять, что большинство редакторов в Америке - просто свора...

- А мой отец писал превосходно, - перебила меня Эсме. - Я сохраняю многие его письма для потомства.

Я сказал, что это прекрасная мысль. Тут мне снова бросились в глаза ее огромные часы, напоминавшие хронограф. Я спросил, не принадлежали ли они ее отцу. Эсме серьезно и сосредоточенно посмотрела на свое запястье.

- Да, - ответила она. - Он дал их мне как раз перед тем, как нас с Чарлзом эвакуировали. - Застеснявшись, она убрала руки со стола. Разумеется, просто в качестве суве-ре-на, - сказала она и тут же переменила тему. - Я буду чрезвычайно польщена, если вы когданибудь напишете рассказ специально для меня. Я весьма страстная любительница чтения.

Я ответил, что напишу непременно, если только сумею. Но что вообще-то я не бог весть как плодовит.

- А вовсе не обязательно быть бог весть каким плодовитым. Лишь бы рассказ не получился детским и глупеньким. - Она задумалась. - Я предпочитаю рассказы про мерзость.

- Про что? - спросил я, подаваясь вперед.

- Про мерзость. Меня чрезвычайно интересует всякая мерзость.

Я собирался расспросить ее поподробнее, но тут Чарлз ущипнул меня за руку, и очень сильно. Я повернулся к нему, слегка поморщившись. Он стоял совсем рядом.

- А что говорит одна стенка другой стенке? - снова задал он вопрос, не очень для меня новый.

- Ты его уже спрашивал, - сказала Эсме. - Ну-ка, прекрати!

Не обращая на сестру никакого внимания, Чарлз вскарабкался мне на ногу и повторил свой коронный вопрос. Я заметил, что узел его галстучка сбился на сторону. Я водворил его на место, потом взглянул Чарлзу прямо в глаза и сказал:

- Встретимся на углу?

Не успел я произнести эти слова, как тут же пожалел о них. Рот у Чарлза широко раскрылся. У меня было такое чувство, будто это я раскрыл его сильным ударом. Он слез с моей ноги и с разъяренно-неприступным видом зашагал к своему столику, даже не оглянувшись.

- Он в ярости, - сказала Эсме. - Невероятно вспыльчивый темперамент. У мамы была сугубая тенденция его баловать. Отец был единственный, кто его не портил.

Я продолжал наблюдать за Чарлзом. Он уселся за свой столик и стал пить чай, держа чашку обеими руками. Я ждал, что он обернется, но напрасно.

Эсме поднялась.

- Il faut que je parte aussi, - сказала она, вздыхая. - Вы знаете французский?

Я тоже встал - со смешанным чувством печали и смущения. Мы с Эсме пожали друг другу руки. Как я и ожидал, рука у нее была нервная, влажная. Я сказал ей - по-английски, - что общество ее доставило мне большое удовольствие.

Она кивнула.

- Полагаю, что так оно и было, - сказала она. - Я довольно коммуникабельна для своего возраста. - Тут она снова коснулась рукой головы, проверяя, высохли ли волосы. - Ужасно жаль, что у меня такое с волосами. Мой вид, должно быть, внушает отвращение.

- Вовсе нет! Если на то пошло, волосы уже опять волнистые.

Быстрым движением она снова коснулась головы.

- Как вы полагаете, окажитесь вы здесь снова в ближайшем будущем? спросила она. - Мы бываем здесь каждую субботу после спевки.

Я ответил, что это было бы самым большим моим желанием, но, к сожалению, я твердо знаю, что больше мне прийти не удастся.

- Иными словами, вы не вправе сообщать о переброске войск, - сказала Эсме, но не сделала никакого движения, которое говорило бы о ее намерении отойти от столика.