Страница 18 из 128
Погода выдалась прекрасная, солнце сверкало в витринах магазинов; мне казалось, люди радовались этому дню, хотя я преувеличивал — не у всех настроение было солнечным. Вот вчера Игорю Ильину никакое солнце не приносило радости, а сегодня и он бы улыбался, как вон та девушка в цветной национальной юбке, с длинной толстой косой. Прямо как с рекламной картинки.
Я шел домой пешком, потому что шел домой! У меня с сегодняшнего дня был свой дом, а не конспиративная квартира с надзирательницей Августой. Скорее, содержательницей — ведь это она поддерживает там чистоту и порядок и принимает как на постоялый двор временных сексотов вроде меня и моей жены, и обязана нас терпеть и улыбаться нам. Правда, встречи со мной у надзирательницы были радостные и приятные и, наверно, ей бы хотелось, чтобы они были нескончаемы.
Я действительно возвратился из Москвы другим, как это заметила Татьяна. Хозяйка уже не была для меня такой привлекательной, как прежде, мне казалось, она как-то потускнела, стали заметны морщины на шее, и грудь, я и это сразу заметил, обвисла, и вид ее под тонкой кофточкой меня не возбудил, восторга не вызвал и не породил прежнего желания. Видимо, все, что было между нами, кончилось, оттого что мы быстро перегорели; во всяком случае, я уже точно решил, возврата к прежнему не будет.
Как замечательно, что у меня есть свой дом, и я не буду находиться в ложном положении, избегая призывных встреч Августы. Уже два дня, как я вернулся из командировки, а мы с ней еще не занимались прелюбодеянием. Я почему-то про себя так называл наши отношения. Может быть, в моем остывании большую роль сыграла и Татьяна, которая находилась постоянно рядом. Я вспомнил, как Ткаченко шутил по этому поводу: «Я бы охотно пошел к какой-нибудь бабе, но как подумаю: придешь, надо ловчить, подпаивать, добиваться ее, а она будет кочевряжиться, цену себе набивать. Еще потом домой идти. На черта мне все это надо! Лучше всего дома: в кровать лег, жена под боком, ловчить не надо, подпаивать тем более, и не кочевряжится. Все мое лежит со мной!»
Хитрю, прекрасно знаю, что Кира всему виной. После нее мне не хочется «черного хлеба», после нее — никакого аппетита, наверно, пока не нагуляю.
Я дошел до центра, у кинотеатра «Патрия» толпился народ: премьера какого-то зарубежного фильма, дальше — парк и аллея с захоронениями павших в боях за Кишинев. Сквозь поредевшие деревья виднеется величественный и могучий Штефан челмаре. Великий Штефан, господарь, устремляющий своего бронзового коня на восток.
Я прошел сквозь парк и оказался на троллейбусной остановке, теперь несколько остановок и — Сельхоз-институт. Тут и есть наша квартира, а если перейти небольшой сквер, внизу откроется гигантская мраморная лестница, пожалуй, побольше знаменитой одесской. Она спускается прямо к огромному Комсомольскому озеру. Так что жить мы будем в очень хорошем месте: троллейбус рядом, центр близко, до базара десять минут на транспорте, на работу можно ходить пешком.
Я дошел до своего дома и сразу увидел, что наша квартира обживается: Татьяна уже повесила занавески, и на окне стоял цветок в коричневом кашпо. И тут я заметил своего шефа; он привалился плечом к углу дома и глядел, как я приближаюсь к подъезду. Я почувствовал, именно почувствовал, что его появление сегодня ничего хорошего не сулит. «Пришел поздравить с новосельем», — уцепился я за соломинку, но она тут же обломилась: лицо шефа было мрачным, глаза уставились на меня, и хотя до него было метров двадцать, я смог разглядеть в них ярость. «Что-то где-то прокололось», — с тревогой подумал я и уже не сомневался — его приход сейчас изменит мою судьбу.
Я успел поставить ногу на первую ступеньку лестницы и так замер, не спуская с него глаз. Сколько продолжалась эта пауза — трудно сказать, но мне почему-то она показалась долгой, очевидно, потому, что я оттягивал с ним встречу. Иван Дмитриевич оттолкнулся от стены дома и тяжело, как больной, пошел ко мне. И чем ближе он подходил, тем яснее я осознавал, что в моей судьбе произошел переворот, причем не в мою пользу. Я попытался улыбнуться, изобразить какую-то радость, но это была улыбка и радость, как если бы я был у гроба близкого человека, — вымученная, никому не нужная, фальшивая.
Шеф не поздоровался, руки у него были засунуты в карманы плаща, он их не вытащил, значит, подавать руки не собирался. Дойдя до меня медленным шагом, он прошел мимо, бросив вполоборота:
— Пройдемся!
Я двинулся следом, потом нагнал его, уже покорно ожидал удара, который он мне приготовил.
— Твоя жена совершила большую гнусность! — прорычал он сквозь зубы.
— Не понял! — тихо возразил я, действительно не предполагая, что это означает.
— Она дешифровала вас полностью. — Он повернул ко мне разъяренное лицо и стал громко шипеть — мелкие брызги слюны я почувствовал на своем лице. В уголках его рта появилась какая-то белая пена, что очень поразило меня. «Он же ненормальный», — подумал я, испытывая к нему отвращение, что в какой-то мере заглушило трагизм полученной информации. Нет, я не впал в транс, не задохнулся от злости к жене, а как-то удивительно спокойно принял это сообщение. Возможно, я еще не оценил всю опасность для моей карьеры разведчика, заложенную в словах: «Она дешифровала вас полностью». Что такое «дешифровала»? Разоблачила нас перед кем-то? Перед кем? Когда? Я ведь только что вернулся из Москвы, где «смотрины» прошли хорошо. Я вдруг разозлился не на шутку.
— Объяснитесь понятнее! — жестко сказал я и сам удивился тону, каким я потребовал объяснений от шефа.
— По-моему, я очень ясно сказал. Ваша жена разболтала обо всем: о подготовке к зарубежной работе, в какую страну и какую крышу мы готовили… — Он еще долго говорил об ответственности, о чести, неблагодарности, провале и о чем-то еще — я как-то не воспринимал всю эту нравоучительную болтовню. И лишь когда он выдавил: — Она, сволочь, е… с ним, пока ты работал, и трепалась в кровати о самых больших секретах, — я врубился и понял, что он поносил самыми грязными словами мою жену. Что-то во мне вспыхнуло: злоба, ярость, ненависть — черт знает, как это называется! Но я был словно на ринге: хук справа, хук слева, апперкот, свинг — все эти удары сыпались на меня, но я не мог закрыться. Шеф уже распоясался до предела, мне думается, он даже забыл, где находится и кто перед ним. А может, именно то, что перед ним был я, и действовало на него как красный плащ на быка — он вымещал на мне свою злобу за то, что моя жена разрушила его замыслы.
— Куда ты глядел, слепой, когда женился, она же самая последняя шлюха и блядь. Ляжет под любого! — хлестал он меня с явным садистским наслаждением. — Не успевала остыть после тебя кровать, а там уже лежал твой дружок! Они е… и смеялись над тобой! Могар ты лопоухий! — выкрикнул он залпом последнее оскорбление.
Это уже было лишнее, он перебрал через край. Но остановиться, видно, не мог, он просто упивался, унижая меня. Напрасно вы, Иван Дмитриевич, так поступили. Лучше бы вам этого не говорить. Лучше бы вам промолчать. Теперь я точно знал, что во мне вспыхнула ненависть к нему, она копилась много дней, но была глубоко упрятана в моем сознании, я не давал ей воли. А тут я потерял бдительность и не заметил, как ненависть выплеснулась наружу. Его было за что ненавидеть: и за то, что он постоянно обкрадывал меня, и за унижение, которому он подвергал меня при каждой встрече, показывая, какой он умный, а обыкновенный лопоухий могар это я, и за слюнявый рот, и вообще, как в басне: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».
Ребром правой ладони я ударил его наотмашь в скулу. Я знал этот свой удар, если бы нацелил в висок, он бы умер, не приходя в сознание. На мозолистом ребре ладони на полном разгибе руки сила удара достигает девяноста килограммов. Шефа подбросило, он перевернулся, пропахал газон и шлепнулся на брусчатку на проезжей части улицы. Я постоял несколько секунд, равнодушно ожидая, когда он зашевелится. Моя ненависть улетучилась, будто выплеснулась с ребра ладони. Шеф застонал, я повернулся и неторопливо побрел домой. Во мне была полная пустота, голова тяжелая, но без мыслей. Подсознательно я чувствовал, что расправился не с шефом, а с самим собой. По существу оно так и было: я и сам прекрасно знал, что Татьяна с Лешкой уже зашли далеко, у них любовь, и наш разрыв не за горами. А разъярился я на шефа вовсе не потому, что он назвал мою жену шлюхой и блядью, а потому, что всю правду прямолинейно высказал он, и это было для меня оскорбительно и невыносимо. Я уже чувствовал, что моя будущая карьера разведчика захлебнулась, и я еле барахтался на поверхности. Отпадает Татьяна, распадается легенда, рассыпается весь замысел засылки меня за кордон. Поэтому мой удар по морде шефу практически ничего не решал в моей судьбе. Он мог только ускорить катастрофу.