Страница 2 из 3
Она ненавидела ее так же, как того светловолосого немца, но не могла убить. А та, словно смеясь, стала бегать по банкам, подгрызая крышки и стуча по ним лапками. Вот и теперь она делала то же самое.
– Опять пришла. Крыса, – сказала Авелин и бросила в сторону шороха косой.
Фонарик Уокера уставился на полку, и зверек, напугавшись, соскользнул с банки, утягивая ее за собой. Звук разбившегося стекла оказался не таким громким – полка находилась невысоко. Крыса на мгновение увязла в разлившемся джеме, но потом сразу определила выход и забралась по рукаву кителя к Армэлю. Авелин в ужасе бросилась к нему.
– Убейте ее, месье Уокер, – страшным полушепотом воскликнула она, и Уокер привстал. – Убейте! Она опять начнет есть его ногу. Месье Уокер, держите ее! Вот она!
Крыса залезла под китель со стороны ног и копошилась теперь на животе. Армэль впервые, как видел Уокер, стал подавать признаки жизни. Он все еще не открывал глаз, но шевелил рукой, пытаясь поднять ее к тому месту, где сидела крыса. Рука падала. Каждое движение распространяло смрад.
– Ави, Ави, – слабо бормотал он, – она пришла. Она кусает меня. Ави, Ави…
– Месье Уокер!
Авелин стянула китель, скомкала его в ужасе и злобе и навалилась сверху. Ком дрожал. Уокер светил на него, нависнув сверху со штык-ножом в руке, и медлил. Дыхание участилось, но он уже не чувствовал запах, который витал вокруг. Крыса бешено билась под куполом сукна и пищала.
– Месье Уокер, – снова воскликнула девушка и зажмурилась, зажимая китель. – Пожалуйста.
Он ударил дважды. Второй удар был убийственным – лезвие вышло из кителя, обагренное кровью, и с глухим звоном упало на землю. Фонарь лег рядом. Под провалившимся куполом прекратился писк. Все было кончено.
Уокеру показалось, что Авелин проводила его странным благодарным взглядом, когда он ушел во тьму, где сидел раньше. Слабость и желание сна, чувство разочарования и ненависть к подвальному воздуху вновь овладели им.
«Ави, Ави», – снова слышалось во мраке угла, и это имя, эти едва живые буквы так били по голове Уокера, что он закрыл глаза руками. Он увидел простор поля в Лайт Плейсе, калитку с ржавым крюком и зеленую английскую траву. Небо виделось как яркий свод, и не было солнца, не было облаков. Он увидел белый дом и матушку, стоящую на его скрипучих ступенях. Увидел отца в форме, но без оружия, и к нему бежали его дети – братья и сестры Уокера. «Папа, здесь Тео! Наш Тео!» – кричала ему самая младшая Саманта. Неожиданно перед Уокером возникла черная строчка: «Милый Тео, с прискорбием сообщаю, что малышка Сэм и Кэти умерли от скарлатины в этот апрель». Он открыл глаза.
Авелин сидела напротив Армэля, как надгробный ангел. Наконец, схватив фонарик подобно скипетру, она смогла разглядеть того, кого без зазрения совести называла братом. Нога у него разбухла и почернела до перехода стопы в голень, а крыса успела выгрызть из нее небольшой кусок. Гной с кожи и мышц натек на ящики, как сок испортившихся яблок. Сепсис был несомненен. И скорая смерть была несомненна.
– Ави, здесь кто-то есть. Я слышал голос… голос.
Она подняла китель, отряхнула, чтобы сильно не пылить, и вновь накинула его на Армэля.
– Здесь только я и ты. Крысы нет. Я и ты, дорогой Армэль.
– Спасибо, Ави… Я видел горящий Манжер и людей на руинах… Скажи, что он не пал, Ави.
– Манжер не пал.
– Спасибо, – и тут Армэль приоткрыл глаза, начав искать руки Авелин. Та взяла его горячую руку, немного сжав. Их рукопожатие ярко осветилось, больно ударив по голубым глазам Армэля. – Где твои косы, Ави?.. Они спускались до самого пояса, – сказал он печально. – Ави, даже когда я умру, не оставляй меня здесь, прошу тебя, вынеси меня на улицу. Ави… Ави… Я так не люблю этот воздух. Напиши, что мое имя Армэль Клеман… что я… в свои пятнадцать был против войны… всяческой. Не пиши, что я умер обузно. Не ври, что я умер геройски. Напиши две цифры – мою жизнь, – он обессилел и закрыл глаза. – Я больше не прошу. Ави, Ави…
Девушка отпустила руку Армэля и, приподнявшись, вытерла глаза. Его жар она чувствовала на расстоянии: «Что же ты сделал, если умираешь так мучительно?»
Свет покинул Армэля.
– Вы ранены? – спросила Авелин, подходя к Уокеру.
Он не ответил. Она села рядом неизменно осторожно, почувствовав, как легко локоны бьются о щеки и как ей приятно от этого. Уокер медленно сворачивал и разворачивал веером четыре открытки. Все они были зелеными, фигурно обрезанными по краям, и на каждой из них пестрели английские пейзажи. Авелин посветила на них, стараясь разглядеть оттисненную надпись.
– Лайт Плейс… Англия, – не в силах отвести взгляд от открыток прошептала она.
– Мой дом, – ответил Уокер и отдал их Авелин, начав рассматривать ее профиль с неприкрытым интересом и каким-то трепетом.
– Вы пишете домой письма?– она не знала, как сказать, и написала пальцем на открытке несколько невидимых строк. – Писать? Письма?
– Нет, уже давно, – говорил Уокер, смотря на руки девушки и резные края.
– Я люблю писать письма.
– А читать письма любите?
– Читать? Я люблю все.
– Вы счастливая. А я все это ненавижу. Словесные выдумки, придумывание для поднятия настроения… Вранье на благо семьи. Мне нечем их радовать, а они врут, что все хорошо. В Лайт Плейсе началась эпидемия, и сестра только через несколько месяцев сообщила, что умерли Саманта и Кэти. Мать боялась мне сообщить, думала, что это подорвет мой дух. Они не сообщили мне даже, что отца тяжело ранили в марте под Тевой, – внезапно он отвернулся и всхлипнул, вытерев запястьем щеку. – У них эпидемия и голод… Мать растит пятерых, валится с ног от усталости, засыпает чуть ли не стоя. Сестра продает вещи…Семья лишилась двоих человек, не знает, что есть, но высылает мне шарфы с носками, утешает себя моей медалью и желает удачи. Они ждут от меня еще большего геройства, но я даже не знаю, за что воюю. Я не на своей земле уже второй год. Убиваю тех, кто хочет убить меня, и читаю о том, как умирают мои сестры. Все. За убийство наследника гансы отплатили уже тысячекратно, но остановить их уже нельзя. Колесо покатилось, – он задумчиво вздохнул, успокаиваясь. – Если война и долг измеряются в убийствах, то я свой долг выполнил. Будь я таким же где-то еще, меня бы повесили или посчитали душевно больным, ибо часть здравого смысла всегда должна теряться, когда ты протыкаешь человеку живот, стреляешь в него и пускаешь кровь, – Уокер снова посмотрел на Авелин, поймав взгляд темно-карих глаз. – Я могу убивать и дальше, но как же меня гложет мое предательство, бездействие, запутанность… – он отвернулся, помолчал, вытирая глаза. – Если умрет еще кто-то, если заболеет хотя бы один маленький Уокер, я себе этого не прощу. Я нужен дома больше, чем на фронте, я хочу спасти семью, но я… ничего не могу сделать. Впрочем, я говорю глупости, – вдруг Уокер растерянно улыбнулся, коротко взглянув на девушку. – Это глупо, да. Я так рад, что вы не понимаете меня, Авелин.
– Но я могу понять. Вы хотите… Лайт Плейс. Я знаю это… знаю здесь, – и она приложила руку к груди. – Если Антанта отбросит немцев от Манжера, то вы станете намного ближе к Лайт Плейсу. Я слышала, к нам на помощь идут русские войска…
– Русские войска? Пока они придут, немцы уже сожгут город дотла. Манжер не Париж, он не имеет ценности. Вы это тоже понимаете, Авелин?
– Нет.
– Вы понимаете только то, что хотите понимать? – желчно улыбнулся Уокер. – Плохие вещи вас пугают?
Авелин опустила голову и погладила пятно на юбке:
– Плохие вещи. Что вы знаете о плохих вещах, месье Уокер… Не думайте, что вы больше других хотите домой. Я хочу так же, как и вы, возможно, больше, но я не могу выбраться отсюда. Я вынуждена сидеть здесь и смотреть, как мучается бедный Армэль. Если бы я могла, я бы держала его на руках, как ребенка, потому что для меня нет ничего страшнее его пролежней. Манжер полыхает, я вижу это через щели в подвальной двери. Порой мне кажется, что я ослепну от мрака и от того, что мне приходится видеть. Месье Уокер… Я всего лишь приехала в гости к бабушке и застряла… в этом подвале, – губы Авелин мелко задрожали, она закрыла их руками, и всхлип тихого плача ударился в ее ладони. – Мой дом здесь, во Франции, но я не дома. Мой дом так же далек от меня, как и ваш, месье Уокер. И если Манжер сожгут, пропадет последняя надежда на то, что я смогу выжить, ведь этот город моя единственная обитель. Земля кишит немцами, и я не вынесу еще одной встречи с ними. Я не справлюсь. Но вы, месье Уокер, справитесь, – она сжала рукав капральской формы, притянув к себе. Ей хотелось прекратить плакать, и девушка вглянула на Уокера, чтобы его уставшее лицо успокоило ее. – Если каждый солдат захочет сбежать в Лайт Плейс, бросит оружие и плюнет на Манжер, если каждый устанет читать письма про смерти и сдастся, то кто защитит меня и Армэля, всех тех, кто сражаться не в силах? Вы здесь ради нас, и я не жду от вас геройства, – полные слез глаза бегали по его лицу, а он не мог и не хотел смотреть на что-то другое. – Вы не изнасиловали меня, вы убили крысу, месье Уокер, поэтому для меня вы навсегда защитник и друг. Я не могу… Не имею права говорить, что вы не можете нас бросить, потому что вы можете. Я не могу вас заставить разлюбить Лайт Плейс и полюбить нас. Я могу лишь попросить вас остаться, – девушка вдруг замолчала, набираясь смелости. – Останься, Теодор Уокер. Защищать Манжер, Авелин Морель, Армэль Клеман. Вы понимаете мои слова?.. Пожалуйста.