Страница 80 из 124
Кристоф решил, что придумал способ поправить дело, и в ответ на вопросы репортера из другой газеты рассыпался в изъявлениях любви к Deutsches Reich, где, по его словам, люди ничуть не менее свободны, чем во Французской республике. А так как репортер представлял консервативную газету, то не замедлил приписать Кристофу антиреспубликанские высказывания.
- Час от часу не легче! - воскликнул Кристоф. - Да какое отношение имеет моя музыка к политике?
- У нас так уж водится, - ответил Оливье. - Посмотри, как люди рвут на части Бетховена. Одни делают из него якобинца, другие - церковника, для этих он - "Папаша Дюшен", для тех - царедворец.
- Эх, дал бы он им всем пинка в зад!
- Ну вот ты и дай!
Кристоф был бы совсем не прочь, но он таял от первого приветливого слова. Оливье ни на минуту не знал покоя, когда оставлял его одного. Кристофа по-прежнему осаждали репортеры, и, сколько он ни обещал, что будет держать себя в узде, устоять он не мог и в приливе умиления доверчиво выкладывал все, что приходило ему в голову. Являлись к нему и репортеры женского пола, рекомендовались его почитательницами и выспрашивали о его любовных похождениях. Другие пользовались случаем, чтобы в связи с Кристофом позлословить о ком-нибудь еще.
Возвратясь домой, Оливье замечал, что Кристоф чем-то озабочен.
- Опять натворил глупостей? - спрашивал он.
- Как всегда, - отвечал пристыженный Кристоф.
- Неисправимый ты человек!
- Меня на цепи надо держать... Но теперь кончено: больше этого не будет.
- Да, да, до следующего раза...
- Нет, на этот раз окончательно.
На другой день Кристоф торжествующе заявил Оливье:
- Опять тут приходил один. Я его выставил.
- Незачем впадать в крайности, - сказал Оливье. - С ними надо быть осторожным. "Это злобные твари..." Тронь их, они тебя ударят... Им ничего не стоит отомстить тебе! Каждое оброненное тобой словечко они истолкуют по-своему.
Кристоф схватился за голову.
- О, господи!
- Что еще?
- А то, что я сказал, когда захлопывал за ним дверь...
- Что именно?
- Наполеоновское словцо.
- Наполеоновское?
- Ну, не его, так кого-то из его приближенных...
- Сумасшедший! Оно будет напечатано на первой странице!
Кристоф содрогнулся. Но в газете на следующий день было напечатано описание его квартиры, куда репортер не попал, и интервью, которого он не получил.
Сведения по мере распространения приукрашивались. В иностранных газетах они сдабривались всякими нелепостями. После того как французы в своих статьях сообщили, что Кристоф ради куска хлеба аранжировал музыкальные произведения для гитары, он прочел в английской газете, что ему случалось ходить по дворам с гитарой.
На глаза ему попадались не только хвалебные отзывы. Отнюдь нет! Достаточно было покровительства "Гран журналь", чтобы на Кристофа ополчились другие газеты. Они не могли допустить, что кто-то из их собратьев открыл гения, которого они проглядели. Одни злословили вовсю. Другие жалели Кристофа. Гужар, досадуя, что его обскакали, напечатал статью, чтобы, как он выразился, восстановить истину. Он панибратским тоном говорил о своем старом приятеле - Кристофе, о том, как руководил первыми его шагами в Париже; конечно, Кристоф очень даровитый музыкант, но - кому как не другу знать это! - с большими срывами, с пробелами в образовании, без всякой самобытности и с непомерной гордыней. Плохую услугу оказывают ему те, кто поощряет эту гордыню, доходя в своих похвалах до смешного, тогда как Кристофу нужен мудрый, знающий, справедливый наставник, доброжелательный и строгий и т.д. (словом, точная копия самого Гужара). Композиторы кисло улыбались, подчеркивая полнейшее презрение к музыканту, который пользуется поддержкой прессы, и, делая вид, что им отвратительно servum peeus [стадо рабов (лат.)], отклоняли дары Артаксеркса, ничего им не предлагавшего. Одни поносили Кристофа, другие нападали на Оливье (это были преимущественно его коллеги). Они радовались случаю отплатить ему за то, что он держался непримиримо и не подпускал их к себе - по правде говоря, больше из любви к одиночеству, чем из презрения к кому бы то ни было. Но для людей горчайшая обида услышать, что можно обойтись без них. Кое-кто даже намекал, что самому Оливье небезвыгодны статейки в "Гран журналь". Находились охотники защитить Кристофа от Оливье: они сокрушались по поводу того, что Оливье, не щадя тонкой душевной организации художника-мечтателя - Кристофа, недостаточно вооруженного для жизни, бросает его в самую сутолоку Ярмарки на площади, где тот неизбежно погибнет. Из их слов выходило, что Кристоф - неразумный младенец, которого надо водить за ручку. Те, кто курит ему дешевый фимиам, говорили они, губят его будущее, а ведь он, хоть и лишен таланта, но своим упорством и трудолюбием заслуживает лучшей участи. Жаль человека! Почему не дали ему поработать еще несколько лет в безвестности?
Оливье мог бы сколько угодно твердить им:
"Чтобы работать, нужно есть. А кто даст ему хлеба?"
Это бы их не остановило. Они ответили бы с невозмутимым спокойствием:
"Это мелочь. Нужно терпеть".
Понятно, такой стоицизм проповедовали люди светские и вполне обеспеченные. Так, один миллионер ответил наивному человеку, который просил у него помощи для нуждающегося художника:
- Помилуйте, ведь и Моцарт умер от нужды!
Эти люди сочли бы крайне бестактным возражение Оливье, что Моцарт предпочел бы не умирать и что Кристоф твердо намерен жить.
В конце концов Кристофу надоели эти лакейские сплетни. Неужели они никогда не кончатся? - думал он. Однако через две недели все затихло. Но отныне он стал известностью. Услышав его имя, никто не говорил: "Это автор "Давида" и "Гаргантюа"?" Все говорили: "Ах да, о нем писали в "Гран журналь"!.."
Это была слава.
Оливье ощущал ее по количеству писем, которые получал Кристоф, а рикошетом и он сам: тут были предложения либреттистов, устроителей концертов, излияния друзей, объявившихся за последнее время, из коих многие недавно еще были врагами, приглашения от женщин. Для газетных анкет Кристофу задавали самые разнообразные вопросы: о падении рождаемости во Франции, об идеале в искусстве, о дамских корсетах, о наготе на сцене, не считает ли он, что Германия идет к упадку, что музыки больше не существует и т.д. и т.д. Они вдвоем хохотали над всем этим, но смех смехом, а Кристоф, по природе дикарь, тут вдруг вздумал принимать приглашения на званые обеды! Оливье глазам своим не верил.