Страница 72 из 124
Кристоф все это понимал и все-таки был неспокоен. Его в известном смысле можно было считать дезертиром из Германии, и он не мог туда вернуться, он, который так глубоко проникся общеевропейскими идеями великих немцев XVIII века, столь дорогих его другу Шульцу, и так ненавидел дух новой милитаристской и меркантильной Германии, - он чувствовал, как в нем просыпается ураган страстей; и не знал, в какую сторону его понесет этот ураган. Он ничего не говорил Оливье, но каждый день с тревогой ждал новостей. Втайне от Оливье Кристоф собирал свои вещи, укладывал чемодан. Он не рассуждал. Надвигавшееся было сильнее его, Оливье следил за ним с беспокойством, догадываясь о внутренней борьбе, происходившей в душе друга, и не решался его расспрашивать. В эти дни они испытывали потребность сблизиться еще теснее: их любовь еще никогда не была так сильна; но они избегали говорить друг с другом, боясь вдруг обнаружить такое расхождение во взглядах, которое могло бы лечь между ними преградой. Нередко их глаза встречались с выражением тревожной нежности, словно они были накануне вечной разлуки. И оба подавленно молчали.
А между тем на крыше дома, строившегося по ту сторону двора, в эти горькие дни, под дождем, налетавшим порывами, рабочие забивали последние гвозди, и приятель Кристофа, болтливый кровельщик, смеясь, кричал ему издали:
- А дом-то я все-таки достроил!
К счастью, гроза прошла так же внезапно, как и началась. Официальные правительственные ноты, словно барометр, возвестили наступление ясной погоды. Злобные газетные шавки вынуждены были опять забиться в свои конуры. За какие-нибудь несколько часов всеобщее напряжение упало. Стоял летний вечер. Кристоф, запыхавшись, прибежал сообщить Оливье радостную весть. Он сиял и едва переводил дух. Оливье смотрел на него с чуть грустной улыбкой и не решался задать другу мучивший его вопрос. Он сказал:
- Ну что ж, ты теперь видел, как все эти люди, которые никак не могли сговориться, вдруг соединились?
- Да, видел, - весело ответил Кристоф. - Ну и шутники вы! Ругаете друг друга, а по сути дела все заодно.
- Ты как будто доволен этим, - заметил Оливье.
- А почему бы не быть довольным? Оттого, что их единодушие достигнуто за мой счет?.. Чепуха! У меня силы хватит!.. И потом, все-таки хорошо чувствовать, как этот поток тебя уносит, как в душе просыпаются демоны.
- А у меня они вызывают ужас, - сказал Оливье. - По мне, уж лучше вечное одиночество, чем единодушие моего народа, купленное такой ценой.
Оба умолкли, и ни тот, ни другой не решались коснуться смущавшего их предмета. Наконец Оливье сделал над собой усилие и сдавленным голосом спросил:
- Скажи откровенно, Кристоф: ты собирался уехать?
Кристоф ответил:
- Да.
Оливье не ждал иного ответа, и все же сердце его сжалось. Он продолжал:
- Кристоф, неужели ты бы мог...
Кристоф провел рукой по лбу и ответил:
- Не будем говорить об этом, я больше не хочу об этом думать.
А Оливье с болью повторял:
- И ты стал бы сражаться против нас?
- Не знаю, я не задавал себе этого вопроса.
- Но в глубине души ты уже решил?
Кристоф ответил:
- Да.
- Против меня?
- Против тебя - никогда. Ты мой. Где я, там и ты.
- Но против моей родины?
- За мою родину.
- Это ужасно, - сказал Оливье. - Я, как и ты, люблю свою родину. Люблю свою дорогую Францию; но могу ли я убить ради нее свою душу? Могу ли ради нее пойти против своей совести? Это все равно, что пойти против Франции. А как мог бы я ненавидеть, не чувствуя ненависти, или разыгрывать комедию ненависти и при этом не лгать? Современное государство совершило гнусное преступление, под бременем которого оно само погибнет, - в тот день, когда оно потребовало, чтобы его железному закону подчинилось свободное сообщество людей, объединенных в духе, сущность которого - понимание и любовь. Пусть кесарь остается кесарем, но пусть не притязает стать богом! Пусть отнимает у нас деньги, жизнь, но наши души ему не подвластны: ему не удастся залить их кровью. Мы пришли в этот мир, чтобы зажечь свет, а не гасить его. Каждому свое! Если кесарю угодно воевать - пусть держит для этого армию, как в старину, такую армию, для которой война - ремесло! Я не настолько глуп, чтобы тратить время на бесплодное нытье, когда мне угрожает сила. Но я принадлежу не к армии силы, а к воинству духа; в его рядах вместе с тысячами моих братьев я представляю Францию. Пусть кесарь, если хочет, завоевывает весь мир! Мы завоевываем истину.
- Чтобы ее завоевать, - сказал Кристоф, - нужно побеждать, нужно жить. Истина - это не отвердевший догмат, который выделяется и образуется мозгом, как сталактиты - сводами пещеры. Истина - это жизнь. И не в своем мозгу должны вы искать ее, а в сердцах других людей. Объединитесь с ними, исповедуйте какие угодно взгляды, но окунайтесь каждый день в живую воду человечности. Нужно жить жизнью других, принимать свой удел и любить его.
- Наш удел - быть тем, что мы есть. Не от нас зависит - мыслить или не мыслить, даже если мыслить опасно. Мы поднялись на такую ступень цивилизации, откуда повернуть вспять уже нельзя.
- Да, вы подошли к самому краю возвышенности, к той критической точке, которой ни один народ не может достигнуть, не испытав желания броситься вниз. И религия и инстинкт ослабели в вас. Остался один интеллект. Но на нем вы сломите себе шею! Вас ожидает смерть.
- Смерть ожидает все народы: это неизбежно, столетием раньше, столетием позже.
- А ты этими столетиями не пренебрегай. Вся наша жизнь складывается из дней. Нужно жить черт его знает в каком отвлеченном мире, чтобы мечтать об абсолюте, тогда как надо отдаваться пролетающему мгновению.
- Что же делать! Факел сгорает в своем пламени. Нельзя быть и перестать быть.
- А нужно.
- Великое прошлое - это великое дело.
- Великое только в том случае, если и сейчас еще есть великие люди, способные оценить его.
- А разве ты не предпочел бы быть одним из древних греков, которые уже умерли, чем принадлежать к тем народам, которые ныне прозябают?
- Я предпочитаю быть живым Кристофом.
Оливье замолчал, хотя многое мог бы возразить. Но не это ему было важно. Во все время их спора он думал только о Кристофе. И потому он сказал, вздохнув: