Страница 7 из 43
– Итак, нам с тобой вместе проходить водяные испытания. – Его дыхание пахло молоком. – Это хорошо.
– Я буду рада сразиться с таким искусным воином, как ты, достойный Туроза, – хладнокровно ответила Тани.
– Я вижу тебя насквозь, деревенщина. Вижу, что у тебя на сердце. То же, что и у меня. Честолюбие. – Он помолчал, пока следующий юноша отходил на другую сторону. – Разница в том, что такое я, а что – ты.
Тани мельком взглянула на него:
– Кем бы я ни была, мы с тобой стоим наравне, достойный Туроза.
От его смешка у нее похолодел загривок.
– Достойная Ишари из Южного дома.
Ишари медленно взошла по ступеням. Когда она встала перед ним, морской начальник вручил ей сверток красного шелка.
– По своим способностям и наклонностям, – проговорил он, – ты причислена к благородным рядам ученых и должна поклясться посвятить себя поиску новых знаний до последнего вздоха.
Ишари вздрогнула при этих словах, однако приняла сверток и склонилась.
– Благодарю, великий, – пробормотала она.
Тани смотрела, как Ишари отходит налево.
Та, должно быть, в смятении. Но все же она может преуспеть на Пуховом острове, а со временем вернуться в Сейки мастером-наставником.
– Жаль, – бросил Туроза. – Она ведь была тебе подруга?
Тани прикусила язык.
Следующей в их ряд встала первая ученица Восточного дома. Онрен была невысокой и коренастой, сквозь ее темный загар проступали веснушки. Густые волосы, падавшие ей на плечи, высохли от соленой воды и секлись. Губы она темнила кровью раковин.
– Тани, – сказала она, встав рядом, – поздравляю.
– И я тебя, Онрен.
Из всех учеников только они не пропустили ни одного рассвета без купания, и от этого между ними выросло что-то вроде дружбы. Тани не сомневалась, что и Онрен знала о слухах и тоже выбиралась окунуться в море перед церемонией.
От этой мысли ей стало не по себе. Мыс Хайсан изобиловал бухточками, но судьба вывела чужестранца прямо к ней.
Онрен опустила глаза на свой сверток шелка. Она, как и Тани, была из бедной семьи.
– Они чудесные, – шепнула она, поглядывая на драконов. – Надеюсь, я попаду в число двенадцати.
– Не маловата ли ты для дракона, малютка Онрен? – протянул Туроза. – Разве что на хвосте примостишься.
Онрен оглянулась на него через плечо.
– Слышу твой голос. Мы знакомы? – Едва он открыл рот, она сказала: – Можешь не отвечать. Вижу, что ты дурак, а с дураками я знакомства не вожу.
Тани скрыла улыбку за волосами. В кои-то веки Турозе заткнули рот.
Когда последний ученик получил свой плащ, оба ряда развернулись лицом к морскому начальнику. Ишари, со следами слез на щеках, не поднимала глаз от свертка в руках.
– Вы уже не дети. Перед вами открыты все дороги. – Морской начальник обернулся направо. – Четверо из морских стражей выступили выше ожиданий: Туроза из Северного дома, Онрен из Восточного дома, Тани из Южного дома и Думуза из Западного дома. Повернитесь лицом к старейшим, чтобы они узнали ваши имена и лица.
Они повиновались. Тани, вместе с тремя другими шагнув вперед, снова коснулась лбом пола.
– Поднимитесь, – сказал один из драконов.
От его голоса содрогнулась земля. Он был таким глубоким и низким, что Тани не сразу поняла.
Четверо послушно выпрямили спины. Самый большой из сейкинцев опустил голову, чтобы глаза пришлись вровень с их лицами. Между его зубами мелькнул длинный язык.
Мощно толкнувшись лапами, он вдруг взлетел в воздух. Все ученики попадали ничком, стоять остался один морской начальник. Он раскатисто хохотал.
Млечно-зеленая лакустринская дракана показала зубы в усмешке. Тани почудилось, что она проваливается в бурные водовороты ее глаз.
Дракана вместе со всеми родичами поднялась над городскими крышами. Плоть – это вода. Когда дымка божественного дождя пролилась с их чешуй, промочив людей на земле, сейкинец вздыбился, вдохнул и выдохнул могучий порыв ветра.
Все гонги храма отозвались ему.
Никлайс проснулся с пересохшим ртом и ужасающей головной болью, как просыпался тысячу раз. Он поморгал и протер уголок глаза костяшкой пальца.
Звон колоколов.
Вот что его разбудило.
Он пробыл на этом острове шесть лет, а звон слышал впервые. Подняв трость, он встал, налегая на палку так, что задрожали руки.
Должно быть, тревога. Пришли за Сульярдом, схватят их обоих.
Никлайс в отчаянии завертелся на месте. Оставалась одна надежда – уверять, что пришелец спрятался в доме без его ведома.
Он выглянул из-за ширмы. Сульярд крепко спал лицом к стене. Этот хоть умрет спокойно.
Солнце слишком расщедрилось на свет. Рядом с домиком Никлайса сидел под сливовым деревом его помощник Муст и его сейкинская супруга Паная.
– Муст! – крикнул Никлайс. – Что за шум такой?
Тот только рукой махнул. Никлайс, выбранившись, сунул ноги в сандалии и, отгоняя чувство, что идет навстречу гибели, вышел к ним.
– Доброго тебе дня, достойная Паная, – с поклоном поздоровался он на сейкинском.
– Премудрый Никлайс… – В уголках глаз у нее пролегли морщинки. Она одевалась в светлые тона, одежда по голубому тону была расписана белыми цветами, рукава и ворот вышиты серебром. – Тебя разбудили гонги?
– Да. Смею спросить, что они означают?
– Звонят в честь Дня Выбора, – объяснила сейкинка. – Старшие ученики домов учения закончили курс и переходят в ряды ученых или стражи Бурного Моря.
Стало быть, иноземцы тут ни при чем. Никлайс все еще обливался потом. Он достал платок, утер лицо.
– Здоров ли ты, Рооз? – спросил Муст, прикрывая глаза от солнца.
– Ты же знаешь, как я ненавижу здешнее лето. – Никлайс запихнул платок в карман. – День Выбора проходит каждый год, так? – спросил он у Панаи. – Но я впервые слышу звон.
Теперь колокола сменились барабанным боем. Пьянящие звуки веселого праздника.
– А… – еще шире улыбнулась Паная. – Но сегодняшний День Выбора особенный.
– Вот как?
– Разве не знаешь, Рооз? – хихикнул Муст. – Ты ведь прожил здесь дольше меня.
– Этого Никлайсу могли не сказать, – мягко вступилась Паная. – Видишь ли, Никлайс, после Великой Скорби было решено, что раз в пятьдесят лет несколько сейкинских драконов станут принимать всадников-людей, чтобы мы всегда были готовы сражаться заодно. Тем, кто сегодня избран в стражу Бурного Моря, выпадет этот шанс, и теперь им предстоят водяные испытания, чтобы решить, кто будет всадником.
– Понятно. – Никлайс так заинтересовался, что на время забыл о страхе за Сульярда. – И они на своих конях будут, полагаю, сражаться с пиратами и контрабандистами?
– Не на «конях», Никлайс. Драконы – не лошади.
– Прости, достойная. Неудачно выбрал слово.
Паная кивнула. Ее рука поднялась к висевшей на шее фигурке дракона.
В странах Добродетели подобная вещица была бы уничтожена: там больше не видели разницы между древними драконами Востока и более молодым племенем огнедышащих змеев, ужаснувших когда-то мир. Те и другие считались злом. Дверь на Восток была закрыта так давно, что его обычаи забылись или толковались ошибочно.
Никлайс и сам так думал, пока не попал на Орисиму. В день изгнания из Ментендона он наполовину верил, что уезжает в страну, народ которой в рабстве у созданий, равных злобой Безымянному.
Как ему было страшно в тот день! В Менте каждый ребенок, едва научившийся говорить, знал историю Безымянного. И самого Никлайса милая матушка до слез пугала описаниями отца и главы всех огнедышащих – того, кто, вырвавшись из горы Ужаса, сеял хаос и опустошения, пока рыцарь Галиан Беретнет, спасая человеческий род, не нанес ему тяжелую рану. И тысячу лет спустя его образ населял кошмары.
Прогремевшие по мосту Орисимы подковы оторвали Никлайса от воспоминаний.
Солдаты.
Нутро у него обратилось в воду. Это за ним… но теперь, когда час настал, он вместо страха нашел в себе особую легкость. Если это случится сегодня – пусть так. А не то все равно смерть от рук часовых за игорные долги.