Страница 27 из 108
- Господин мой... - снова начал Торрин, но я уже вошел в дом.
И - замер на пороге.
Я увидел Аликс. Они стояла за столом у печи - месила тесто: должно быть, собиралась печь хлеб. Руки ее до локтей были перемазаны в муке. Я увидел, что ее темно-каштановые волосы отросли до своей обычной длины - она заплела их в косу и уложила в пучок, заколов его серебряными шпильками и заколками.
Я увидел девушку, которую встретил, когда был еще принцем - девушку, которая стала моим другом - а много ли настоящих друзей у принцев? Я снова увидел ту девушку, из-за которой попал в руки Финна и его отряда. Я снова увидел девушку, чья толмоора Чэйсули была так тесно переплетена с моей собственной хомэйнской судьбой.
Я увидел девушку, которая стала женщиной - и проклял те годы, которые разделили нас - те годы, которые я провел вдали от нее.
В ее глазах был вопрос - и растерянность. Она не узнала меня, я и сам не узнал бы себя - бородатый, грязный, с синяком в пол-лица... Я вспомнил, каким был пять лет назад, и не смог удержаться от смеха.
И тут она узнала меня - она прошептала мое имя - и я стремительно шагнул к ней и обнял ее.
Она прижималась ко мне так же крепко, как я к ней, снова и снова повторяя мое имя, от нее пахло тестом и свежим хлебом, и дымом, и она смеялась смеялась так, словно не могла остановиться...
- Такой грязный... - выговорила она сквозь смех, - такой жалкий...
Никогда я таким не был. Но я смеялся вместе с ней, понимая, что другое просто трудно сказать, глядя на меня. Да в чем-то я и был жалок, наверно потому что я желал ее. И, не в силах сдержаться, я взял ее лицо в ладони и поцеловал.
Только однажды - единожды в жизни - я целовал ее, и в таких обстоятельствах, когда она могла счесть это простой благодарностью. Это и было благодарностью - но не только. И уже тогда, когда она спасла меня из атвийского плена, Аликс была связана с Дунканом. Более того - она носила его ребенка.
Теперь же в моих чувствах к Аликс не было ничего от благодарности - она не могла ошибиться в этом. За пять лет я часто думал о ней, жалел о том, чего не было между нами - и теперь не мог скрыть своих чувств.
Но между нами по-прежнему был Дункан.
Я отпустил Аликс - хотя видят боги, менее всего сейчас хотел этого.
Она осталась стоять рядом - безмолвная, раскрасневшаяся, но ее глаза были спокойными. Она знала меня лучше, чем я сам знал себя.
- Что ж, это ты уже получил, ничего не поделаешь, - тихо проговорила она, - но не больше.
- Ты боишься того, что может возникнуть между нами после такого начала?
Она коротко покачала головой:
- Между нами ничего не может быть. Здесь... ничего нет, - коснулась груди слева. Взгляд ее был тверд и спокоен. Я едва не рассмеялся. Какая разительная перемена! Она научилась понимать, научилась сочувствовать - она знала себе цену. Юной девушки, которая боялась чувств и плотского влечения, больше не было: передо мной стояла женщина и мать.
- Я думал о тебе. Все эти годы в изгнании, все ночи...
- Я знаю, - ее голос не дрогнул. - Если бы ты был Дунканом, я бы чувствовала то же. Но ты не Дункан - ты никогда не был и не будешь им никогда.
Ты есть ты. Да, верно, для меня ты - особенный, но для большего время уже давно прошло. Когда-то, может, это было возможно... но не теперь.
Я глубоко вздохнул и попытался вернуть себе самообладание:
- Я не хотел... я вовсе не хотел этого делать. Я только хотел поприветствовать тебя. Но, похоже, отпустить тебя сейчас мне не легче, чем когда бы то ни было, - я суховато улыбнулся. - Не каждый мужчина сделал бы такое признание женщине, которой он безразличен.
Аликс улыбнулась:
- Финн сказал почти то же самое. И его приветствие было... похоже на твое.
- А Дункан?
- Дункана в это время не было. Он ведь не бесчувственный человек.
- И никогда не был бесчувственным, - я вздохнул и поскреб подбородок. - Ну ладно, поговорили - и будет. Как видишь, я пришел, чтобы вымыться.
- Прекрасно.
Глаза Аликс снова лучились теплым янтарным светом - удивительно красивые глаза, что-то среднее между желтыми глазами Чэйсули и карими - хомэйнов, для меня - вдвое прекраснее и тех, и других.
- Сомневаюсь, что еще хотя бы минуту могла бы терпеть твою вонь, - Аликс повернулась к очагу, чтобы подбросить дров в огонь, потом оглянулась на меня через плечо. - Может, ты нальешь в бочку воды?
И тут она вспыхнула, словно вдруг вспомнив, что я - королевской крови, а значит, выше столь низменных забот.
Я усмехнулся:
- И воды принесу, и бочку возьму сам. Ты забыла? Я же все эти годы провел с Финном. И я вовсе не тот человек, которого ты знала пять лет назад.
И, прихватив тяжелую кадку, я вышел. Торрин сидел на краю колодца, покуривая глиняную трубочку. Увидев меня он поднял кустистые брови:
- Я хотел предупредить тебя, что она там, - сказал он, выпустив кольцо дыма. Я хмыкнул, вытаскивая бадью:
- Я и не думал, что мои чувства так заметны всем.
- Мне - да, - Торрин поднялся, придержал бадью и выплеснул воду в кадку. Она была так молода, когда ты встретил ее впервые... Она еще ничего не знала о своем наследии, о своей крови... А потом появился Дункан.
Это имя легло мне камнем на сердце.
- Да... он был умнее меня. Он видел, чего хочет - и взял это - Добился этого, - тихо поправил меня Торрин.
- Господин мой... если ты хочешь отвоевать ее у него, лучше хорошо подумай сперва. Я был ее отцом семнадцать лет Даже теперь я отношусь к ней как к своей дочери. Я не позволю никому причинить ей боль или отнять у нее радость, - он поставил пустое ведро и прямо взглянул мне в глаза. Я подумал, что так же, должно быть, некогда он смотрел в глаза моему дяде.
- Ты Мухаар и можешь делать все что угодно - даже с Чэйсули. Но, думаю, у тебя достаточно здравого смысла, чтобы не совершить такой ошибки.
Большую часть моей жизни я не знал отказа ни в чем - я получал то, что хотел. Женщин тоже. Аликс я потерял прежде, чем понял, как она нужна мне и как желанна. И теперь, поняв это, я знал, как больно терять. Как больно проигрывать.
Особенно - Дункану.
Аликс вышла на порог беленого домика, крытого черепицей.
- Я развела огонь.
Вокруг ее шеи обвивалось ожерелье - золотой ястреб, раскинувший крылья, разинувший клюв, сжимавший в когтях темно-медовый янтарь. Ожерелье лиир.