Страница 14 из 63
2.
Внезапно Марк очнулся в незнакомом, странном месте. Одетая в белый с синим отливом халат медсестра вела его за собой по многочисленным коридорам, разобраться в которых было решительно невозможно. Они поднялись на этаж выше, прошли по бежевой анфиладе – совсем пустой и невзрачной, – а затем оказались перед большой железной дверью. Её отперли. Внутри находилась белая комната, заставленная цветами и разномастными полочками, в общем-то, симпатичное помещеньице, в котором было приятно находиться. Как выяснится позже, этот коридор был местом, где больные встречались со своими родственниками, а уже за ним, скрытый от посторонних глаз, находился настоящий блок, в котором и предстояло прожить какое-то время Марку. И только к этому моменту времени он стал понимать, что здесь происходит – родные положили его в психиатрическую лечебницу.
– Но ведь я не сошёл с ума, я всего лишь спал… – прошептал недоумевающе мальчик. К счастью, медсёстры его не слышали.
Ещё одно «к счастью» заключалось в том, что положили его пока ещё только на осмотр, а не на полноценное лечение. Так что больным он не был, оставалось лишь доказать это врачам.
Быстро пройдя через приёмную с цветочками, они подошли к большой белой двери и отперли её. Один шаг и вот их маленькая процессия оказалась в совершенно ином мире. Вместо лицеприятно, дружелюбного коридора, предстал коридор уже совсем другой. Он был очень широкий, просторный, похожий скорее на некий зал, нежели коридор. Потолок в нём так же был очень высоким, но всё равно атмосфера стояла душная и пропитанная теснотой, не хватало воздуха. От этого помещения расходилось в стороны шесть проходов, ведущих в четыре палаты, столовую и туалет, и всё это было лишёно каких-либо дверей, кроме, разве что, туалета. Стены здесь были абсолютно голые и бесстыжие, разве что выкрашенные в неприятный, блеклый голубой цвет. Этот оттенок сразу не понравился Марку. Было видно, что дизайнеры сего заведения начитались статей о том, как синий и голубой цвета успокаивают людей, и, видимо, руководствуясь этими статьями, они взяли да выкрасили всё в блоке в ужасный голубой оттенок, от вида которого хотелось блевать и убивать. Пол также представлял из себя не что иное, как чистый бетон, частично выкрашенный в заочно ненавидимый Марком голубой цвет. Посередине коридора стояла белая будка, в которой располагались медсёстры, следящие из неё за порядком. Марка подвели к ним.
– Вот, Марк Юмалов, принимайте! – сказала медсестра и тут же, развернувшись, ушла.
– На, распишись, – две оставшиеся протянули ему какую-то бумажку. – Пролежишь тут недельку-две, а там посмотрим, что с тобой делать будем.
Затем они стали проверять его портфель, который всё это время висел у него за спиной. Женщины, обе очень неприятные, худые до гадости и будто слегка отёкшие, искали в его рюкзаке любые острые или хотя бы твёрдые предметы и, находя, нещадно отбирали их и прятали в железный шкафчик. Не пожалели они даже ложку.
– Так, сигареты давай сюда. Мы будем выдавать только три штуки в день.
– Я… не курю, – поборов первичный шок, произнёс Юмалов. Кажется, он так давно ничего не говорил, что язык едва ворочался во рту, будто проржавевший механизм, мысли, к слову, тоже только начинали приходить в движением.
– Пф, – послышалось от одной из медсестёр. Она, к слову, была горбатой, как цифра «2», поэтому Марк так и решил называть её Двойкой, а вторая, соответственно, стала Единицей.
– Брехня. Ещё и крашенный, ты посмотри на него! Тьфу! Ах да, самое важное чуть не забыла, не смей мне тут устраивать драки, а то я твоё дело-то, – она ткнула своим костлявым и бледным пальцем в тоненькую папку, – подправлю, усёк? А если будешь вести себя хорошо, то выйдешь отсюда без лишних проблем, – на том его и отпустили, забрав предварительно телефон.
Поселился Марк в большой палате с одиннадцатью одинаковыми советскими койками. Правда, лишь пять из них были заняты – Марк оказался шестым. Войдя внутрь, он осмотрелся. На кроватях, кто как, лежали молодые парни, всем не больше восемнадцати лет. Двое были одеты в какие-то спортивки и домашние тапки, а оставшиеся выглядели и вовсе оборванцами: ходили в рваных кофтах и подштанниках, а на лицах имели то типичное нахальное выражение, что мы обыкновенно видим у хулиганов в фильмах и сериалах. Завидев этих парней, Марк даже удивился: «Не думал, что такие существуют вне кино». Он чуть вздёрнул подбородок вверх и стал их рассматривать, а они в ответ поначалу глядели на него удивлённо, а затем злобно и насмешливо.
– Вот Ромка когда проснётся охуеет-то, – произнёс кто-то, пока Марк стелил свою кровать.
– Эх, повезло ведь мне так, – пробубнил Марк себе под нос. – По крайней мере скучно тут не будет…
Но и в том он ошибся: в психбольнице было очень и очень скучно. Первый вечер прошёл довольно спокойно. Он как-то скомкано поздоровался с остальными парнями и, хотя до отбоя оставалось всего часа два, он успел наслушаться от них шуток по поводу цвета волос на всю оставшуюся жизнь, особенно был возмущён и активен этот самый «Ромка». Когда этот парень проснулся, его ткнули в плечо и указали пальцем на Марка. Тот округлил глаза и лаконично выругался. Впрочем, ничего хуже шуток не случилось, и Юмалов лёг спать со вполне спокойной душой, хотя и не совсем мог уместить в голове тот факт, что ему придётся жить в этом месте ближайшее время.
На следующее утро он получил свою кличку: Малина. В палате с ним лежал ещё и «Белый»: парень лет шестнадцати, блондин. Марку казалось, что это был натуральный цвет волос, но остальные люди в палате почему-то всё равно были очень недовольны им, словно тот виновен в этом. К счастью для Белого, он хорошо умел отшутится от любой ситуации, а потому особых трудностей не испытывал.
У Юмалова – медсёстры почему-то произносили его фамилию с насмешкой и издевкой – это был первый полноценный день пребывания в психиатрической клинике, а потому с самого утра его ждало огромное количество открытий. Самым первым из них был будильник, звеневший ровно в семь утра, – им была какая-то весёлая мелодия, созданная, наверное, для успокоения, которая играла целых три минуты без перерыва. Все больные ненавидели этот будильник до скрипа зубов, отчего этот поющий ублюдок даже сближал их, в какой-то мере.