Страница 3 из 13
– У меня идея! – воскликнул он. – Раз уж мы заперты здесь, словно в Ноевом ковчеге, давайте напишем историю о сверхъестественном. Полидори, ваша часть – про живых мертвецов! Шелли, вы говорили, что верите в призраков…
– Я видел их, – кивнул мой муж, – но что страшнее: явление призрака или живого мертвеца?
– Что скажете, Мэри? – с улыбкой обратился ко мне Байрон.
– Что я скажу? – встрепенулась я. Впрочем, мужчины уже отвернулись, чтобы наполнить бокалы вином.
«А действительно – что я скажу?» – мысленно спросила себя я. Матери своей я не знала. Она умерла сразу после моего рождения, и утрата была настолько глобальной, что я даже не ощущала боль от потери. Это совсем не то, что потерять человека, которого знал, потому что тогда речь идет о двух людях, один из которых ты, а второй – тот, другой. Я же во время рождения еще составляла с матерью единое целое. Когда мамы не стало, внутри меня что-то опустело, точно так же, как опустела ее утроба, когда родилась я. Когда умерла мама, я потеряла часть себя.
Отец как мог заботился о малютке, оставшейся без матери. Он наполнял мой ум, потому что не мог наполнить мое сердце. Нет, отец не холодный человек. Просто он – мужчина. Мама, при всем своем блестящем уме, стала для него в первую очередь отрадой сердца. Отцу было тепло и хорошо рядом с ней. Мама, как настоящая женщина, никогда не забывала дарить ему любовь и сочувствие. По словам отца, всякий раз, когда на него накатывало уныние, мамины объятия действовали лучше любой книги. И я свято этому верю! Равно как верю, что люди еще напишут много чудесных книг. И поэтому отказываюсь выбирать между разумом и сердцем!
Мой супруг со мной согласен. А Байрон уверен, что женщина вторична по отношению к мужчине: она создана из его ребра, из его плоти. Странный предрассудок для столь образованного человека.
– Как же так? – удивилась я, глядя на Байрона. – Вы не возражаете против библейской истории создания первой женщины, тем не менее в Бога не верите?
– Это всего лишь метафора, отражающая отношения между мужчиной и женщиной, – с улыбкой пояснил он и отвернулся, полагая, что вопрос исчерпан.
Однако я не унималась и продолжила говорить Байрону вслед, пока он, прихрамывая, как греческий бог, возвращался к креслу:
– Думаю, излишне прибегать к авторитетному мнению доктора Полидори, дабы подтвердить факт, что пока еще ни один мужчина не произвел на свет ни одно живое существо. Напротив, это вы сделаны нами, сэр!
В ответ мужчины лишь снисходительно рассмеялись. Их уважение ко мне простирается до определенной границы, и я ее, видимо, достигла.
– Мы говорим об оживлении, – терпеливо, словно несмышленому ребенку, поясняет Байрон. – Не о почве, не о ложе, не о вместилище. Речь об искре жизни. И эта искра вспыхивает в мужчине!
– Согласен! – поддержал Полидори.
Ну, конечно! Если двое мужчин придерживаются одной точки зрения по какому-то вопросу, дальше женщина спорить не должна!
Жаль, я не завела кошку…
– Представь себе, человеку удалось оживить кусок вермишели, – сказал Шелли, когда мы ночью лежали с ним в постели. – Завидуешь?
Я нежно гладила длинные худые руки мужа, мои ноги покоились на его длинных стройных ногах. Супруг говорил о докторе Дарвине[7], который вроде бы заметил признаки движения в куске вермишели.
– Кажется, кто-то меня дразнит? А ты, двуногое существо, демонстрируешь явные признаки непроизвольного движения в области соединения корпуса и нижних конечностей, – хихикнула я.
– Да? И что же это за признаки? – хрипло произнес он, целуя меня в голову. О, я знаю эти моменты, когда голос мужа становится таким.
– Твой член. – Я провела пальцами по его ожившему органу.
– Это лучше, чем гальванизм[8], – выдохнул он.
Как только я услышала о гальванизме, в голове стали проноситься мысли об опытах Гальвани, электродах и дергающихся лягушках.
– Почему ты остановилась? – удивился муж.
– Как его звали? Племянника Гальвани? У тебя еще есть его книга, – нетерпеливо спросила я, думая о своем.
– «Доклад о последних достижениях в области гальванизма, основанный на серии примечательных и интересных опытов, проведенных в присутствии членов комитета Национального института Франции и позже повторенных в анатомических театрах Лондона. С приложением описания экспериментов автора над телом преступника, казненного в Ньюгейтской тюрьме». Издано в 1803 году, – со вздохом проговорил Шелли. Клянусь, мой муж самый терпеливый мужчина на свете!
– Да, она самая! – обрадованно кивнула я, с пылом возобновляя любовные ласки.
Мысли о гальванизме мгновенно улетучились из головы: повинуясь ловким рукам Шелли, я оказалась на спине, и он одним движением вошел в меня. Я решила не лишать себя этого удовольствия.
– Человека следует создавать подобно тому, как новая жизнь зарождается в теле женщины во время любви, – заявил Шелли чуть позже. – К чему вся эта возня с вермишелью и лягушками? С трупами, которые корчатся в судорогах и гримасничают под действием электрического тока?
– По-моему, в книге сказано, что у мертвого преступника открылись глаза?
Шелли молча смежил веки. Я взглянула в окно: тучи рассеялись, посреди черного неба светил яркий фонарь луны.
– «Какая сущность твоего сложенья? Тьмы чуждых образов живут в тебе», – задумчиво процитировала я.
– Шекспир. «Сонет 54», – сонно отозвался Шелли.
– Точнее, «Сонет 53», – поправила я.
Мы еще какое-то время смотрели на редкие облака, которые неслись по небу, словно в погоне за луной. «У всех одно лишь тени отраженье, а ты один вмещаешь все в себе». Для влюбленных глаз все в мире вторит чертам любимого лица. И в то же время любимые черты несут на себе отпечаток всего мира. В ночной тишине было слышно, как в соседней комнате Байрон предается любовным утехам с Клер.
Ясная ночь с луной и звездами! После долгих ненастных дней мы так изголодались по этому зрелищу, что теперь оно казалось особенно прекрасным. Лунный свет падал на лицо мужа. Как бледен Шелли!
– Признайся, ты веришь в привидения? – тихо спросила я.
– Верю. Ибо тело не властно над душой. Смелость, благородство и даже чувство ненависти – словом, все, что делает наш мир таким, каков он есть, – качества духовные, а не физические.
– А если бы мертвеца удалось оживить с помощью гальванизма или другого, пока неизвестного метода, душа вернулась бы в тело? – спросила я, обдумав слова мужа.
– Вряд ли. Тело несовершенно и подвержено тлену. Но человеческая сущность не заключена в теле. Душа не вернется в разрушенный дом.
– Как бы я любила тебя, мой дорогой, если бы у тебя не было тела?
– Значит, ты любишь только мое тело?
Что мне ответить? Как признаться, что часто смотрю на него спящего, пока разум его отдыхает, а губы сомкнуты в молчании? Как сказать, что целую именно это тело, которое обожаю?
– Я люблю тебя целиком, – наконец, вымолвила я.
Приподнявшись на влажных простынях, Шелли обнял меня и стал укачивать, словно дитя.
– Когда мое тело заберет смерть, и душа с ним расстанется, я бы хотел, чтобы она переселилась в камень или в ручей, или облако. Моя душа бессмертна, иначе и быть не может.
– Бессмертна твоя поэзия, – отозвалась я.
– Вероятно. Но я говорю о большем. Неужели я умру? В голове не укладывается. И тем не менее, однажды я умру.
Какой он теплый в моих руках. Как далек от смерти.
– Кстати, ты придумала рассказ? – спросил Шелли.
– Вот так сразу в голову ничего не приходит, да и воображения не хватает.
– История о мертвеце или об ожившем трупе? О призраке или вампире? Что бы ты выбрала?
– А что кажется тебе страшнее?
Шелли помолчал, а затем повернулся ко мне. Наши глаза были так близко, что, казалось, мы вот-вот сольемся воедино.
7
Эразм Дарвин (1731–1802) – английский врач, натуралист, философ, поэт, изобретатель. Дед Чарльза Дарвина. Ходили слухи, что Э. Дарвин проводил опыты, в ходе которых в пробирке якобы начал двигаться кусок вермишели.
8
Гальванизм – в биологии так называется сокращение мышцы, когда через нее пропущен электрический ток. Эффект назван в честь итальянского анатома и физиолога Луиджи Гальвани (1737–1798), который исследовал влияние электричества на расчлененных животных в 1780-е годы и 1790-е годы.