Огни Камелота

- Миледи, мне неловко, – лукаво улыбнулась служанка, и Гвен порадовалась, что смогла слегка развеселить ее.

- Во-от. Ну, а я... А я вообще сущее чудовище. Из-за меня все чуть не погибло. Пен, что бы ты ни сделала, ты вряд ли сделаешь больше, чем я, потому что я-то умудрилась изменить своему мужу прямо перед свадьбой.

Пенелопа в полнейшем изумлении вытаращила глаза.

- Так это не слухи?!

Гвиневра кивнула.

- Нет, это правда, все было. К сожалению.

- Но...как...я хочу сказать, как вы...

- Ты хочешь сказать, как мы все-таки поженились? – королева печально и нежно улыбнулась, вспоминая спокойное выражение глаз мужа, в котором не было улыбки, но было разрешение. – Артур простил меня. Не спрашивай, как. Думаю, так же, как мы оба готовы простить Моргану за все, что она сделала. Это было сложно. Я очень боялась что-то сделать не так, боялась, что доверие не вернется, и он всегда будет думать, что я могу снова предать его. Но...кажется, этого нет. По крайней мере, я не чувствую. Просто это он, в этом весь Артур. – Выдохнув, Гвен снова вернулась к теме подруги. – И, насколько я знаю Годрика, он очень похож на моего мужа. Я не встречала никого, кроме Мерлина, кто был бы так сильно на него похож. Так что... Не бойся. Прощение совершается не милосердием. Его совершает любовь. А Годрик любит тебя, мы все это видим. Дай ему время. Он все тебе объяснит. А сама пока поучись самоуважению.

Пенелопа улыбнулась в ответ, стирая с лица последние слезы.

Годрик пил вторую бутылку. И никак не мог понять, что же в этом такого находит Сэл. Да и все вокруг. Он думал, что, напившись, поймет наконец, но пока что опьянение доставляло ему только дискомфорт. Его тянуло в сон, язык слабо ворочался вопреки обычной болтливости, а в голове было странно ясно. Хотя это и не означало, что стирались воспоминания.

Потому что он помнил. Помнил, как накричал, как обидел, как вылетел за дверь. Как трус. Нет, хуже – как сумасшедший, как зверь. “Что же ты сделал со мной, папа? – спрашивал он сам себя, наливая еще один кубок. – Как же ты умудрился испоганить мне не только детство, но и остальную жизнь? Только не говори мне, что из-за тебя я потеряю женщину, которую люблю. А я ее люблю...да. Слышишь, отец? Я люблю ее. И я хочу быть с ней. Только не таким, каким ты меня сделал. Такого животного она не заслуживает. Может быть, в этом был твой план? А может быть, я схожу с ума, как и ты? А, папаша? Не хочешь мне ничего сказать? Ну и сгинь. Перевернись в своем чертовом небытии еще раз. А я выпью за тебя. Знаешь, за твое вечное небытие?”

- Привет, – вдруг раздался над плечом голос.

Годрик не успел развернуться, а Мадор уже сел на скамейку напротив. Он даже обрадовался, потому что его желудок уже в конец отказывался принимать вино. Он молча наполнил кубок и подвинул товарищу.

- Ты же не пил.

- И правильно делал. Это ваше пойло никак не идет...что вы в нем находите?

- Гриффиндор.

- А?

- Что происходит?

- Ничего-о, – маг качнул головой и расплылся в улыбке. Но не надолго – тошнота подступила почти сразу, и он скривился, опуская голову в ладони. – Просто любовная тема, Мадор. Поссорились, ничего особенного. Я напортачил.

Ох, он мог бы сказать совсем другое. Все было настолько сложнее, чем просто “напортачил”. Скорее уж “сходил с ума”. Но разве это его вина? За почти три года жизни вне власти отцовских чар он так и не научился полностью владеть своими эмоциями. Благодаря папаше он пропустил все то время, когда дети понимают, что такое радость, а что злость, что называется ревностью, а что любовью, где граница между ненавистью и простой яростью, храбростью и беспечностью. Он не знал названий своих чувств, не умел их понимать, не умел их предугадывать и удерживать. Не мог сдержать радостных улыбок, болтовни, злости, восхищения или страха. Если копнуть глубже, то он даже не знал, где его характер, а где все лишнее, что не отсеялось из-за потерянных лет. Какой он на самом деле? Вот такой вот бешеный? Каким он должен был быть?

- Может, я помогу?

Годрик с трудом поднял пьяную голову и сощурился.

- А с чего это тебя понесло на благотворительность?

Его товарищ выглядел совершенно серьезно. Слишком серьезно для таверны, в которой они сидели. Это было заведение, в углу которого полупьяный скоморох распевал песенку о богатой распутной даме, полюбившей разбойника и ушедшей с ним в лес – что серьезного здесь могло быть?

- Я узнал тебя, – выдал наконец де ла Порте. – Это был ты. Спустя полгода я наконец нашел тебя, безымянный рыцарь. Это был ты, тогда, в мае. Это ты не дал мне сжечь королеву.

Уголки губ медленно сползли вниз, и Годрик скривился уже досадливо. Сплющил щеку о кулак.

- Ну вот, еще и здесь напортачил...

- Нет, – покачал головой Мадор. – Я нашел тебя, чтобы сказать “спасибо”. Тогда я не успел этого сделать. Но зачем ты скрывал все столько времени?

- Сентиментальный я, брат, сен-ти-мен-тальный... Не хотел, что б ты вообще в петлю полез, тебе и так хватало поводов для самобичевания.

Мадор молча смотрел на него и, наверное, видел, как паршиво ему становится. Залпом осушил вино, вылил остатки и тоже выпил. Годрик жалобно наблюдал за этим, чувствуя, как желудок делает кульбиты, словно у впервые напившегося подростка. Ну и что, что ему почти двадцать шесть? Напивается-то он второй раз. Да и его организму не в новинку чересчур бурно реагировать на что-то.

- Я сегодня заплачу за тебя, – заявил де ла Порте. – Чего там у тебя с Пенелопой?

- С ней я.

- Что, а не кто, Годрик.

- А я и есть что. Самое что ни на есть что. Я просто животное, понимаешь? Я обидел ее. Накричал. Опять. Я и так не был хорош, когда все начиналось... А теперь это. Да это я так, ною просто. Это ваше пойло так работает, да? Развязывает язык?

- Было бы куда еще развязывать.

- Это да...

- Слушай, – Мадор подозвал хозяина таверны и отдал ему пару золотых. – Не знаю, что у вас произошло, но...обычно извиняются. Извинись.

- И что? – протянул Гриффиндор. – Это что, все изменит? Я уже извинялся. Может, это было уже слишком... Я ведь...так напортачил...

- Больше, чем я? – усмехнулся Мадор. – Умоляю. Я едва не убил королеву. А она меня простила, а потом еще и вылечила. Не думаю, что Пенелопа сильно отличается от Гвиневры. Извинись, приятель. Женщины умеют прощать. У них с этим как-то лучше, чем у нас. Хотя обижаются они чаще.

- Пра-авда?

- Правда... – и он вдруг всполошился, увидев, что творится с товарищем. – Хэй! Да тебе и впрямь нельзя пить... Не волнуйтесь, мы заплатим за уборку! Давай, поднимайся, я тебя выведу на воздух.

Пенелопу сменила Коринн, когда она уходила к королеве. Но после разговора с подругой, Пуффендуй настроилась поговорить с Годриком, все прояснить и извиниться. В конце концов, она действительно не должна была что-то решать за него. Это не объясняло его реакции, но все же... Она вернулась в дом друзей, сказала Коринн, что хочет посидеть с птицами, но эта странная девушка, кажется, поняла, почему она хочет остаться, и без лишних слов пожелала удачи и ушла.

В ожидании любимого, Пенелопа ходила по дому, заламывая руки, бормоча себе под нос речь, волнуясь и сомневаясь. Раз пять она порывалась все бросить и уйти, боясь встречи. Но осталась. И вот, уже в сумерках, когда она принялась зажигать свечи, вдруг дверь распахнулась без пароля. Годрик появился на пороге мрачный и решительный, его лицо выражало намерение то ли убить девушку на месте, то ли заколоть самого себя на ее глазах. Захлопнув за собой дверь, он широкими шагами направился к ней.

Испуганная его видом, Пен невольно сделала шаг назад и заговорила быстрее, чем нужно:

- Прости меня, пожалуйста, я много думала о том, что произошло, я поняла, что сделала, я осознала, что...

- Я идиот.

Резко заявив это, Гриффиндор неожиданно рухнул на колени, едва приблизившись к ней. Пенелопа ожидала чего угодно, но не этого. Она в шоке уставилась на его склоненную голову, не находя слов.