Страница 114 из 262
Наконец, едва ли не силой отняв у торговки, принявшей его за сумасшедшего, огромный букет солнечно-желтых астр, он решительно направился во дворец. Несколько вопросов служанкам, и вот он уже знал, где последний раз видели Пенелопу – она шла со своей младшей сестрой во двор к воротам.
Он увидел их с расстояния. Две фигурки двигались по двору, держась стены замка, потому что вокруг расхаживал распределявшийся под руководством Леона патруль. Увидев девушку, Годрик почувствовал, как что-то ухает у него прямо в горле. Ноги сами понесли его, будто по воздуху. Он даже не видел, где идет. А зря...
В тот самый момент, когда обе Пуффендуй уже сами увидели направлявшегося к ним рыцаря, и маг окончательно потерялся во времени и пространстве, встретившись взглядом с зелеными глазами, вдруг справа от него, прямо над ухом раздался громкий чавкающий звук. Он не успел обернуться – его накрыла прохладная волна. Вода рухнула от его макушки к ногам, и он задохнулся от резкой, внезапной и невыносимой испепеляющей вони.
Рядом раздались аханье и присвист, откуда-то – шаги, а потом хихиканье. Полный голос принялся ругаться на какого-то идиота, который выдумал ходить прямо под кухонными окнами, откуда сливаются помои. Судорожным жестом Годрик стал оттирать лицо от жидкости, стараясь открыть глаза. Он задыхался от дикой вони, ударившей в нос и рот, жидкость оказалась склизкой и с какими-то комочками. Наконец распахнув глаза, он с ужасом увидел, что произошло. Рыцари добродушно посмеивались над ним, кухарка грязно чертыхалась, ругая его всеми доступными ей словами, а он стоял в канаве, с ног до головы мокрый, весь в какой-то дряни из съестных отходов. А хуже всего...
Алиса, не сдерживаясь, звонко хохотала, а Пенелопа с искрящимися от смеха глазами все же ограничилась тонкой улыбкой.
Этого хватило – он почувствовал себя достаточно паршиво, чтобы напиться. Стыд охватил его всего без остатка, он почти удивился, что его тело не горело на самом деле. Стыд разжег в его душе защитную злость. Он шагнул, чтобы выйти из канавы, но по всем законам своей неуклюжести, конечно же, рухнул прямо в грязь.
Пенелопа поспешила к нему, и ему захотелось взвыть.
Он вскочил, пылая от стыда и ярости.
- Давай я помогу... – заговорила волшебница, но Годрик летящим движением отстранил ее руки.
- Что, смешно, да? – процедил он. – Хорошо посмеялась? Смейся дальше! Это все, на что ты способна!
Пенелопа застыла, ошарашенная его словами. Все должно было случиться совсем не так. Она смеялась над ним. Боги, какой же он идиот!
Лицо девушки залил обиженный румянец, она опустила голову, смотря на него исподлобья. Но ничего не ответила на поразившую ее атаку. Снова. Потом она наклонилась и подняла что-то из грязи.
Его цветы.
Его идеальный букет.
Его чувства в желтых лепестках.
Он хотел вручить их ей, полюбоваться на ее улыбку, которая появится на ее лице только благодаря ему. Хотел все рассказать, хотел сделать красивое признание, он подобрал слова...
А теперь этот букет изорванный, черный от грязи Пенелопа протягивает ему, не зная, что тот предназначался ей.
Гриффиндор, ничего не отвечая, выхватил букет, круто развернулся и направился вон, по дороге швырнув цветы обратно в грязь.
Все должно было быть не так!
Проводив Алису, которая наконец могла на жалованье сестры купить себе красивую куклу, Пенелопа скрылась в одной из ниш длинных, участливо-молчаливых коридоров замка. Она вытирала слезы, пытаясь найти в себе гордость и злость, но могла только плакать от разочарования и обиды.
Она ведь... Она ведь уже было подумала...
В ту ночь, когда напал монстр. В ту ночь, когда что-то изменилось между ними. Для нее, во всяком случае, точно изменилось. Она даже думала, что...
Да, придя в Камелот, она влюбилась в Мерлина. А как в него можно было не влюбиться? Это же Мерлин! Независимо от обстоятельств, погоды за окном и настроения его короля, всегда улыбающийся и неизмеримо добрый. Всегда готовый протянуть руку, всегда готовый понять и выслушать, слишком мягкий, чтобы с ним было неловко, и в то же время мужественный и сильный. Было какое-то чудо в том, как его невероятная женственность, вроде любви к цветам и бабочкам или эмоциональности, нисколько не мешала выпирающему наружу стержню, нисколько не мешала видеть его величие. Мерлин был надежен, как скала, но улыбался так, словно вы век друзья, даже если знакомы всего пять минут. Мерлин был теплым, хорошим, безопасным, смешным. Его невозможно было не любить. Но...
Когда Гвиневра сказала про его умершую возлюбленную, это помогло Пен кое-что понять. Это словно расставило все на свои места. Не сразу, но она поняла, какой была ее влюбленность в Эмриса. Это была влюбленность дочери в отца, ученицы в наставника. Это была нежность, смешанная с восхищением. Это было то, из чего черпается дружба...но не любовь. Мерлин не был тем, кого она могла бы полюбить, как мужчину.
И вот тут случилась та страшная ночь.
Она увидела Годрика. Увидела, как он, совершенно забыв о собственной жизни, бросается помогать детям и женщинам, спасает мужчин и стариков. Она увидела, как он, окаменев от усталости, защищает совсем незнакомых ему людей. А ведь это было то, что она так любила. Доброта. Бескорыстие. Благородство. В ту ночь она увидела, что в нем оно такое же огромное и чистое, как в Гвиневре. Она увидела человека, готового на все ради людей. А потом...потом он искренне, как ей казалось, извинился за свою грубость.
И ей это показалось последним штрихом, убравшим с его образа все недостатки. Перед ней был благородный рыцарь, добрый и храбрый. Кидающийся на опасность, чтобы закрыть от нее других. А еще его глаза были очень красивы, когда переставали смотреть на нее, как на ничтожество.
Пенелопа сама не заметила, как в груди свернулось калачиком теплое пушистое чувство. И грудь почему-то трепетала каждый раз, когда она видела его после того дня. А когда судили Слизерина, когда Годрик стоял посреди коридора, несчастный и растерянный, она почти готова была приблизиться и что-то сделать. Утешить. Сказать, что она может понять. Что хочет выслушать. Что он очень хороший друг, и что она наконец разглядела в нем это. Она увидела, как он боролся за друга на суде, и почувствовала, как то глубокое чувство, намного глубже и серьезнее чувства к Мерлину, заполняет ее и требует выхода.
Найти его.
Увидеть его взгляд.
Сказать, что она, возможно...
Но, конечно, ей не давала спуску ее застенчивость. Вдруг она перепутала? Вдруг не так поняла? Вдруг у него нет к ней таких же чувств? И кроме того...в чем-то он был прав насчет нее, она действительно трусиха, если дело касалось признаний.
И вот сегодня все рухнуло. Ничего не было. Она все себе придумала. Или же он сам передумал. Возможно, она чем-то успела снова разочаровать его за это время... Но тщетно она перемалывала воспоминания, она не могла найти того момента, где все испортила. Она просто знала, что все погибло, даже не начавшись, а ей остались только обида, сожаления и вопросы.
Пенелопа поднялась в библиотеку. Королева, в отличие от мужа, предпочитала заниматься делами здесь, среди книг. И Пен уже знала, что это отчасти из-за Морганы.
Когда она вошла, Гвиневра подняла голову от бумаг.
- Что с тобой? – спросила она, мигом разглядев слегка опухшие глаза подруги. Принимая листы, которые нужно было разложить по порядку, Пенелопа села на стул с другой стороны стола.
- Ничего.
Королева не удовлетворилась этим ответом. Сощурилась.
- Давай, – служанка молчала. – Пен-ни, – Гвиневра вскинула глаза на канделябр, проказливо усмехнувшись. – Рассказывай. Иначе нагружу работой.
- Вы вряд ли найдете, чем меня испугать, – ухмыльнулась волшебница.
- Дай-ка подумать. Хм, перемыть всю посуду на кухне?
- Я делала это в приезд королевы Кандиды. За пару часов.
- Ладно. Тогда...переписать все списки литературы у Джеффри?