Страница 11 из 13
Генеральный медицинский совет все еще выступал в роли и обвинителя, и судьи, но со временем это должно было измениться.
Прежде чем нас вызвали, пришлось ждать два с половиной часа. Совет запросил отчет хирурга общего профиля Джона Друри, который не изучил оригинальные записи о пациенте и опирался только на отчет Эмпи, а это противоречило правилам Генерального медицинского совета. В правилах было четко сказано, что эксперты не должны опираться на выводы других людей, обязаны изучить оригинальные записи и делать выводы именно на их основании. Несмотря на это, Генеральный медицинский совет принял во внимание мнение мистера Друри и наложил ограничения на мою лицензию, лишив возможности работать в частных лечебных учреждениях.
Из государственных больниц я мог работать лишь в Илинге, причем под наблюдением главного врача.
Это решение должно было пересматриваться каждые три месяца, и по мере расследования дела могли приниматься дальнейшие решения.
Генеральный медицинский совет должен был уведомить меня о следующих слушаниях.
В больнице Илинг были рады, что я продолжил выполнять работу в полном объеме, оставаясь на дежурства и берясь за экстренные операции.
Полиция решила допросить меня, но не как свидетеля, а как потенциального подсудимого.
Из всех профессиональных организаций, где я состоял, Общество по защите медицинских работников оказало мне наибольшую поддержку. Я несколько раз обращался туда за советом. Я наивно полагал, что другие организации, включая Королевскую коллегию хирургов и Британскую медицинскую ассоциацию, за членство в которых регулярно платил, окажут помощь, когда будет необходимость. Я не полагал, что они примут участие в судебном процессе и что обязаны это делать, но надеялся на психологическую поддержку с их стороны. Я знал других хирургов, подозреваемых в непреднамеренном убийстве. Их обвиняли, предавали суду, а затем либо оправдывали, либо осуждали. Практически все они состояли в одной из Коллегий хирургов и Британской медицинской ассоциации и, скорее всего, тоже надеялись на помощь, в которой теперь нуждался я. Искать ее в этих организациях казалось вполне очевидным, поскольку они были удалены от рабочего места, где конфиденциальность никто не мог гарантировать.
Однажды утром я позвонил на горячую линию Королевской коллегии хирургов Англии. Ответила женщина-оператор, и я кратко объяснил, что один из моих пациентов умер, и мне предстоит стать участником сложного расследования, чего никогда прежде не случалось. Я полагал, что кто-то из коллегии сможет мне помочь.
– Насколько мне известно, в коллегии нет конкретного отдела или человека, специализирующихся на таких вопросах, но я свяжу вас с тем, кто выслушает вашу историю в подробностях и, возможно, найдет члена коллегии, который сможет помочь, – сказала она.
Я ждал около пяти минут, и потом меня действительно с кем-то соединили. Это был мужчина, он детально расспросил о пациенте и событиях, приведших к его смерти. Серия вопросов продолжалась, и в какой-то момент я сказал ему, что это не то, что нужно. Я объяснил, что мне нужен совет хирурга, который смог бы помочь с составлением медицинских отчетов и подсказать, как вести себя на допросе в полиции, упомянув при этом, что нуждаюсь в психологической помощи.
Он вздохнул и попросил меня подождать, пока он поговорит с человеком, который сможет мне помочь. Прошло еще пять минут, все это время в трубке играла классическая музыка.
Со следующим человеком разговор был таким же. Когда меня связали с третьим, стало ясно, что помощи, на которую рассчитывал, я не получу.
Я чувствовал себя потерянным: ситуация была серьезной, а коллегия не смогла помочь.
Я попробовал обратиться в Королевскую коллегию хирургов Эдинбурга и Британскую медицинскую ассоциацию, в которых тоже состоял, но и они ничего не сделали.
Общество защиты медицинских работников, однако, нашло для меня солиситора[9], и она присутствовала со мной на даче показаний в полицейском участке Хэрроу. Прошло почти 11 месяцев с коронерского расследования и почти десять с моего появления в Генеральном медицинском совете, но даже теперь мне постоянно напоминали о деле. Как бы то ни было, подробности работы с мистером Хьюзом начали тускнеть в памяти. Мои близкие приехали вместе со мной, но их не пустили в участок, и пока меня допрашивали, они были вынуждены ждать в кафе в соседних торговых комплексах.
Полицейский участок Хэрроу, 20 и 26 сентября 2011 года
Нас проводили в комнату для проведения допросов, где был приготовлен диктофон. Меня предупредили, что я не обязан ничего говорить, но все сказанное будет записано и использовано в качестве доказательства на суде. Если позже я скажу в свою защиту что-то, не упомянутое во время этого допроса, это не будет принято во внимание. Один из детективов попросил меня повторить предупреждение, чтобы удостовериться, что я все правильно понял. Это была вовсе не возможность выпить чаю с офицерами, а допрос, продолжавшийся до тех пор, пока я не оказался на грани нервного срыва. Для проводивших допрос это была возможность продвинуться по карьерной лестнице: обвинительный приговор мог помочь получить более высокое звание.
Офицеры полиции перед допросом были не просто агрессивными, а откровенно враждебными. Их тон дал ясно понять, что обстановка, в которой мне придется отвечать на вопросы, приятной не будет.
Я понял, что устно на вопросы лучше не отвечать: из-за стресса и неспособности просматривать письменные заметки человек может сделать недостоверные заявления. Лучше всего убедить полицейских предоставить вопросы в письменном виде, ответите на которые вы тоже на бумаге, – в таком случае, прежде чем сдать записи, можно проверить достоверность каждого слова и проконсультироваться с юристом.
Выяснилось, что я допустил ошибки в ответах на протяжении почти девятичасового допроса. Расшифровку моего допроса целиком зачитали в суде, а затем провели анализ моих показаний, по результатам которого я оказался лжецом.
Меня допрашивали два дня, и я узнал, что подозревают не только в непреднамеренном убийстве, но и в даче заведомо ложных показаний. Подозрения в лжесвидетельстве были связаны со словами о времени изучения мной результатов компьютерной томографии, которые я сказал во время коронерского расследования.
Допрос продолжался до позднего вечера первого дня. Только после того как сопровождавшая меня солиситор заметила, что показания, полученные в результате настолько долгого допроса, могут быть неточными, офицеры посчитали нужным прекратить процедуру. Меня обязали вернуться через шесть дней.
– Тебя могут преследовать в судебном порядке, если это их цель, но не затравливать, – сказал мне друг, выдающийся барристер из Нигерии, к которому я обратился за советом по телефону.
К тому моменту я понял, что вероятность обвинительного приговора стала гораздо выше, чем в самом начале. Подсудимого, которого подозревают не только в непреднамеренном убийстве, но и в лжесвидетельстве, будут воспринимать как лжеца. Каждое сказанное слово будут тщательно проверять на достоверность. Более того, дача заведомо ложных показаний влечет за собой более суровое наказание, чем непреднамеренное убийство.
Суббота, 22 октября 2011 года, 09:00
Прошло четыре недели с момента допроса в полиции. Я собирался ехать на обход в больницу Илинг, как вдруг в дверь позвонили. Кэтрин была в магазине. Я был дома один и все еще в халате. Я открыл дверь, ожидая увидеть почтальона, – иногда он доставлял почту в это время по субботам.
– Вы Дэвид Селлу?
Красиво одетая женщина лет сорока сунула мне в лицо диктофон.
– Эм, да.
– «Санди Миррор». Мне сообщили, что вас допрашивали в полиции в связи с подозрением в непреднамеренном убийстве. Я бы хотела, чтобы вы это прокомментировали.
9
Солиситор – категория правозащитников в Великобритании, объединенных в самостоятельную добровольную корпорацию. В отличие от барристеров, адвокатов высшего ранга, считаются служащими Верховного суда, поэтому их деятельность регулируется законодательными актами. – Прим. ред.