Страница 52 из 113
Я же, коротая время до отъезда в столицу, по наитию зашёл в тот клубешник, мельком видел Игоря, некогда здоровенного, а ныне испитого, высохшего брюнета. И рисунки его видел. Товарищ Никитин помимо написания лозунгов и загулов, ещё и сторожем на две ставки трудился, в сторожке при ДК и жил, изгнанный из общежития из-за двух пожаров от непотушенных сигарет. Повезло, что сразу спохватывались оба раза.
И вот, третьего января 1967 года, когда вся страна, весь советский народ, рабочие, колхозники, студенты, техническая и творческая интеллигенция, за исключением лишь блаженствующих на каникулах школяров, устремились на работу и учёбу (не было в СССР долгих новогодних праздников, вот не было и всё) Игорь Владимирович Никитин ушёл в мир иной, искренне надеюсь, в лучший мир.
Разумеется, для окружающих художник и бард самоучка живёхонек и даже поздоровел немного за праздники то новогодние. Ну, так и пил Игорь со знакомцем Николаем совсем чуть-чуть, не пивка для рывка, конечно, но и не в хлам, перемежая застолье разговорами. Когда 30 декабря, в разгар детского утренника к хмурому с похмелья Никитину подошёл бравый незнакомец, позвякивая бутылками, в сетку авоську нарочито-показательно помещёнными, предложил поправить здоровье и поговорить за жизнь, как откажешь хорошему человеку в общении? В кондейке-сторожке на удивление чисто, Игорь пояснил, что бардака не любит и всегда по утрам ликвидирует последствия застолий. – Часто употребляешь?
– Да, как и все. Работу выполняю, премии не светят, так и идут начальнички на хутор…
– Логично. Ну, хозяин, двигай первый тост.
– За гостей, которые приходят вовремя и с нужными подарками!
Понятно, понравился творческому алкашу «подарок» – сетка с тремя бутылками «беленькой» и тремя же портвейна. И закусь, разумеется, мы ж не ханурики какие, с понятием и при деньгах люди. Жахнули по первой, художник закурил, я же, никотин не употреблял ни в первой жизни, ни в последующих, схватился за гитару. Сообразно обстановке исполнил хит тёзки и однофамильца Новикова «В захолустном ресторане».
– Твоё?
– Нет, я сочинять не особо, есть парнишка из Бишкека, Саня Новиков.
– Откуда?
– Да из Фрунзе, местные басмачи кличут город то ли Бишкек, то ли Пишкек. Там Новиков и проживает.
– У меня тоже есть кое-что, – процедил Игорь важно и многозначительно, не вынимая беломорины, – дай-ка инструмент!
Особых талантов в рифмоплётстве у товарища Никитина не наблюдалось, не «кровь-любовь», но максимум студент из самодеятельности, кумир курса экономического (насквозь девчачьего) факультета. Пять песен кряду про подлую измену коварной стервы, сволочных друзей и негодяев соседей дали представление о «богатом внутреннем мире» коломенского интеллигента в первом поколении. Из дальнейшего разговора выяснилось, Игорь сирота, отец от ран помер в 1955, мать совсем недавно отдала Боту душу, намаявшись и с Игорьком (в этом месте не выдержал, заплакал собеседник) и с сестрой непутёвой, Катериной, вышедшей замуж за деревенского алкаша и в дерьме загибающейся с тремя то ребятишками. А вот он, Игорь (тут уже гордо, голову подняв и подбоченясь начал изрекать) уехал из колхоза, ибо делать там нехер, а таланты надо реализовать. Но сволочи начальники и бабы изменщицы порушили всю карьеру…
Дверь сторожки скрипнула и вошла та самая Марина, которая «Уличная красотка», она же шалава блудливая.
– Я так скажу, Игорёха, – как будто речь прерванную продолжаю, быстро зачастил, – с твоими талантами валить надо из здешних ебеней. У меня на «Мосфильме» хороший приятель в административно-хозяйственной части работает, поможет устроиться в оформительскую группу: реквизит там всякий делать и прочее. А постепенно втянешься, знакомства заведёшь, песни покажешь сценаристам, так и пробьёшься на самый верх. Тут же ловить нечего, помяни моё слово.
– Это кто тут вербует комсомольцев на стройки Сибири? О, ещё один гитарист самоучка, ещё один непризнанный гений. С утра начали творческий процесс?
– Иди ты знаешь куда, – Игорюша, похоже застеснялся, видимо притирает «по старой памяти» Марине тугосисей и крутобёдрой, или пытается, но ни за что в том не признается «общественности», чтоб мужики тряпкой не посчитали героического танкиста (срочную отбарабанил в Венгрии, сержант, командир танка).
– Куда? А есть ли смысл туда идти? Прокудыкал, пропил себя, толку то от алкаша. Николай, кажется?
– Точно так. Ихь бин Николас!
– Помоги столы убрать из зала, вечером танцы, надо после ребятишек школьников подготовить всё чин-чином, а помощнички нарезались с утра пораньше, еле ползают. Ты вроде в норме.
– Ведите, о прекрасная завклубом! За ради ваших глаз зелёных прям сейчас готов на любые подвиги. В том числе и трудовые.
– Пошли, балабол.
Двинулся за «прекрасной завклубшей», беззастенчиво пялясь на «корму» девушки, отметив как Игорь поначалу дёрнулся за нами, но окинув мутным взором стол, заставленный выпивкой, предпочёл остаться в сторожке. Победил, эх, победил зелёный змий, пригасил ревность и порывы любовные у товарища Никитина. И не хочется парню отпускать пусть и бывшую, но таки зазнобу с потенциально опасным мужиком столы двигать, но как запасы спиртного без присмотра оставить? Дилемма дилемм!
С работой управился минут за пятнадцать, там и дедов то – протащить столы в неудобные, узкие двери. Но поскольку силушки через край, пёр мебель в одного, лихо притираясь к косякам.
– Шустрый, – Марина оценивающе, с прищуром посмотрела на нечаянного помощника, – подходи вечером на танцы, место за столиком, считай, заработал.
– Только если соседка будет хоть вполовину также хороша, – ответил, взгляд устремив на блузку труженицы культуры, почти не скрывающую соблазнительные полушария.
– Шу-у-устрый. Поглядим, может, и найдём кого…
Эх, девонька, да на кой вензеля вокруг тебя выписывать? Поди, ещё придётся мордобой учинять с подвыпившими конкурентами. Иной, иной у киборга-иновременца интерес. Игорь Владимирович почти идеально вписывается в схему по продвижению таланта из провинции, энергичного и настойчивого барда и художника в «высший свет», в советский так сказать бомонд…
Пока народ пел и плясал, радуясь достижениям советской космонавтики и скорой колонизации Луны и Марса, мы с Игорьком «беседы беседовали». Понятно, то был монолог Никитина, рассказывающего нечаянному собеседнику о жизни своей со скамьи школьной и до дней нынешних. Про деревню из которой «слинял» в армию, про службу и про полковую самодеятельность, где выучился на гитаре, про дембельские дела и жизнь в Коломне. Про Маринку – стерву, само собой. Вывернул наизнанку спившегося художника, даже жалко стало пропойцу. Могу ведь «починить» гражданина: бухать бросит, семью заведёт, в передовики выбьется.
Но! Есть такое слово суровое – целесообразность. Паскудно, ой как паскудно чувствовал себя, выпивая с будущим покойником, потому и алкоголь не «расщеплял», немножко дурманя разум и совесть. «Слияние и Контроль» не позволяли отключиться от коктейлей из водки и портвейшка, но был весьма близок к «пограничному состоянию», когда вливал собутыльнику ударную, непереносимую среднестатистическим человеком дозу…
Как только Игорь отдал Богу душу а может и переместился в какую иную реальность, лучше буду так считать, спрятал сторожа под топчан.
Сам же, обрядившись в шмотки Никитина, на полную мощь врубил модерацию «морды лица». Если быстро, то оно ой как больно, но перетерпел, превозмог, через пару часов неотличим стал от Игоря Владимировича, одно лицо, вплоть до последней веснушки. На теле тоже пару пятнышек приметил и «перенёс», это вообще секундное дело. Проблема в другом – Никитин тощ, хоть и высок, около 182 сантиметров. Рост подходящий, в него и «втиснусь» без проблем. А вот сгонять вес категорически не хочется. Разум прям вопиет и приказывает оставить «стратегический запас»!!!
В темпе обрядился в поношенный сторожёвский тулуп, в нём не так заметна «прибавка в весе», свои, вернее Писаренко Николая вещи спрятал в баул. Мало ли – уехал по делам гость приятель, сказал шмотьё потом заберёт, а куда уехал, зачем – да кто у случайных собутыльников биографией интересуется?