Тыквенный пирог

Не то чтобы в его воплях оставался еще какой-то смысл. Они походили скорее на речи сумасшедшего, вдобавок еще и пьяного, но не настолько, чтобы повалиться мешком под стол. И, тем более, Ирь все это время исправно шагал в направлении, которое они раньше выбрали вместе с Лаксом — поэтому жрец только глянул на него, как на психа, и только. Его, жреца, связанного с той стороной на всю его жизнь, на каждую секунду этой жизни, ждали вещи куда более занятные. Например — странное марево, будто бы зависшее на границе миров. Будто бы легкая вибрация материй. И, в конце концов — старинная мелодия, едва достигающая ушей и похожая на легкий летний сон. Дудочка пела ее…

— Тшшш! — рявкнул Лакс наконец, от души плеснув водой в лицо другу. — Слышишь?

Тот утерся и стрельнул в него колючим взглядом.

— А слышишь ли ты?

Лакс, как хороший друг, честно прислушался. И — удивительное дело… Он будто бы действительно услышал. Что он, жрец, не так-то прост, что он лучше, чем орет сейчас этот драный воин, что друидским жрецам и вовсе дозволено чуть ли не все, так какого черта они прозябают тут в пустыне, когда… И так далее, далее, далее в пучину гордыни и гнева, захлестнувшую Лакса почти с головой.

Тогда он взмолился одним ему ведомым силам и вынырнул, тяжело и жадно дыша.

— Так вот что у тебя, падла, в голове! — прохрипел он. — Ирьиллин е**ть тебя Айбер! Ну и мрак же!

Ирь глянул на него взглядом без тени узнавания.

«Вот оно что, — думал Лакс, — вся его дурь будет переползать на меня, потому что невооруженным глазом даже не увидит границы между мной и им. Допрыгались…». В то же время на задворках его сознания замаячило какое-то отвлеченное осознание, вроде постфактумом придуманное ехидное замечание давно разминувшемуся с тобой путнику. Лакс затолкал ее как можно дальше, вглубь, чтобы сейчас ничего не мешало ему бросить все силы на борьбу с хаосом внутри Хаоса, рискующую обрушиться на него снова, если не вытолкнуть ее из непутевой Ирьиллинской головы. Потом, потом он обязательно вернется к этому…

А пока жрец машинально гладил бороду — и боролся, боролся, боролся. Молился и немного проклинал, угрожал, умасливал и просто звал — а ему отвечали.

И часом позже они снова валялись на жухлой жалкой траве, вымотанные, пыльные и совершенно без сил, но абсолютно трезвые и в себе. (Кроме того, еще и в какой-то адской дыре, но это был вопрос другой).

— Думаю, я должен поблагодарить тебя, — Ирьиллин повернул голову к Лаксу и облизнул губы. — Спасибо, жрец. Спасибо, дружище.

— В качестве благодарности вымети хоть немного мусора из своей головы, ковбой, — едва ворочая языком, ответил тот.

И они оба рассмеялись, и это забрало последние их силы — и путники заснули там, где лежали, и их тела можно было до самого утра скормить койотами, а они спали так крепко, что не проснулись бы до того, как не был бы накормлен самый последний, самый ненасытный койот. Если ли в пустошах где-то на границе миров койоты?..

И дальше все было подернуто будто тенью, будто ласковым равнодушным маревом, одинаковым и серым. И все человеческое внутри, казалось, заканчивается и мелеет, истончаясь и сходя на нет. Лакс мрачнел, все чаще устало морщился, и наконец… попросту сдался.

— Эй, — серый безликий голос, не похожий на его бархатный бас, полный жизни, — эй, Ирь, я все. Не могу больше. Да и зачем?..

Ирьиллин обернулся к нему всем телом, подскочил, будто пролетев два разделявших их шага за треть мгновения, телепортировавшись, не иначе. А жрец уже оседал на землю.

— Ты чего это?! Лакс! Лакс, братишка, вставай!

Он подхватил его под локоть и попытался поставить, и поставил бы играючи, если бы не смешался и не запутался. Тут же отпустил, и жрец опустился в траву, а воин наклонился над ним, пытливо вглядываясь в лицо.

— Ну или посиди, отдохни, если нужно, — торопливо говорил он, сам того не замечая через слово переходя на диковинный выговор своей родины, затерявшейся в веках далеко позади, — можем сделать привал и пойти дальше, когда будешь готов, я не тороплю, и гребанный Грааль, конечно, не молодеет, но черт его знает, в конце концов!.. Ты чего это, Лакс, зараза?! Лакс?

Жрец молча махнул расслабленной рукой, прикрывая глаза.

— Грааль — всего лишь камень, разве нет?

Ирь едва не подавился слюной.

— Камень?!

— Камень из какой-то старой сказки. Я даже не видел его чудес никогда, и мы ни знаем ни одного человека, которого он бы спас. Или не человека. Какая впрочем разница…

— Это осколок старого мира, идиот! В нем больше силы, чем в чем либо еще, и он точно действенный, слово аса! С чего ты вдруг перестал верить в него?

— Не знаю.

— А должен бы!

— Зачем?

Тогда воин рыкнул и отскочил в сторону. Глаза его полыхали, и он выхватил кинжал и с силой вогнал его в землю скупым броском, а второй послал в ближайший серый камень. Кинжал ударился рукоятью и отскочил.

Ирьиллин застыл, как громом пораженный.

Его кинжалы — чистая магия и верная сталь. Нет руки ловчее его рук. Но кинжал лежал на земле, тускло поблескивал и мелко подрагивал, успокаиваясь от удара, вместо того чтобы по самую рукоять торчать из камня.

Никакой ругани, проклятий и звериного шипения не хватило бы, чтобы выразить все, что поднялось из составляющего Ирьиллина Айбера Хаоса. Он был буквально в отчаянии. Это случалось с ним однажды в прошлом, но он об этом начисто позабыл, и теперь вдвойне был ошарашен. Вдобавок, возвращались воспоминания о том, прошлом разе, весьма печальном…

Лакс лежал за его спиной бесформенной грудой, уйдя глубоко в себя и свое равнодушие. Кинжал предательски блестел из травы. Во все стороны до самого горизонта была лишь выжженная трава, пыльная земля и однотонное серое небо. И ни дуновения ветерка. Исчезла даже дудочка, мурлыкавшая мелодию где-то вдалеке.

Воин там не был, и по объективным причинам не мог попасть, но он начал подозревать, что вот он, ад.

(«Ну привет» — оскалился он).

И что-то царапнуло его сознание. Травинка дернулась под дыханием ветра. Дрогнули тени в облаках.

— Эй, вьюноша, — ехидный шепот, запах сэндвичей, карамели и еще чего-то, вроде новых книг комиксов. На заднем плане мяукали голоса… the New Seekers?

И дальше другой голос, мальчишеский и живой, на диковатом языке ирландских путешественников:

— Он говорит, что не стоило этого делать, но… в общем, ты прозевал лазейку отсюда: где-то среди скелетов есть тот, кто поклонялся богу-трикстеру, найди его, и там будет ключ. И черт тебя побери, если ты что-нибудь понял, парень! — Дакей нервно усмехнулся, это было слышно даже сквозь миры.

— Угостишь меня выпивкой, — прошептал первый голос, — когда выберешься. Эй, красотка, а можно еще твоего прекрасного тыквенного пирога?..

Все зазвенело, зашипело, будто микрофон поднесли близко к электронике, и связь оборвалась. Ирьиллин взлетел, будто ошпаренный.

— Лакс, поднимайся, сейчас же! — заорал, принялся тормошить друга, трепать по щеке, заставляя открыть глаза, награждая все новыми и новыми тычками под ребра.

— Ну и кретин же ты…

— Поднимайся!

И они рыскали среди поля костей, и нашли нужные, потому что от будто бы тянуло теплом, стоило Ирьиллину Айберу закрыть глаза. Ключом оказался камешек с выбитой руной, и тот сжал его в руке и сгреб жреца, насколько удалось сделать это снизу вверх, в охапку — а потом…

А потом девчонка в коротеньком форменном платье взвизгнула и расплескала на фартук напитки с подноса. На ее бейджике значилось «Синди», на волосах, по цвету будто из чистого золота, была сделана химическая завивка, а огромные глаза были подведены голубым.

— Добро пожаловать в «Закусочную Лиззи и Патрика»! — тут же испуганно пискнула она, хлопая ресницами.

Двое путников, в пыли, грязи и налипшей на одежду жухлой траве, вывалились — она готова была поклясться! — будто из воздуха! Секунду назад их не было там, но вот они уже появились. Вдобавок, у того, что был пониже, под мышкой была зажата уж очень правдоподобная модель руки скелета, какие дети обожают повсюду рассовывать на Хэллоуин.