Страница 65 из 130
- Не надо цифр. - Ираклий улыбнулся отнюдь не кротко. - Дело не в количественном увеличении или уменьшении показателей преступности на столько-то процентов. Изменения в нашем обществе может произвести только в корне иная морально-этическая концепция. И концепция эта отнюдь не нова! То, что я хочу предложить в качестве лекарства от социальных язв, старо как мир. Ибо история человечества повторяет сама себя бесконечно. Россия в теперешнем своем состоянии являет собой типичный пример общества без Идеала. Без Бога, без Царя и без Героя. Поверьте мне - человек, не верящий в Добро, в какой бы форме оно ни проявлялось, неизбежно приидет в объятия Зла.
- Что-то очень уж неконкретно вы рассуждаете, уважаемый собеседник. Полковник Мочалов удовлетворенно откинулся на спинку кресла. - Вот вы пойдете к преступнику на улице и будете излагать ему все это? И какой же толк от этого будет, так сказать? Пока вы ему проповедь свою говорить будете, он вас ведь и убить может! Они, знаете лк, церемониться не любят!
- Слова мои обращены не к преступникам. Да, есть среди них люди, способные оставить свою греховную стезю и встать на путь истинный. Но, простит меня Бог, я вовсе не собираюсь проповедовать среди отбросов общества, как это некогда делал Иисус. Моя аудитория - та морально неиспорченная часть российского общества, которая чувствует в себе призвание жить свободной, одухотворенной жизнью, призвание активно противодействовать Злу, но не знает, как ей приложить силы в движении своем к Добру. У этих людей нет вождя - нет человека, способного сплотить их воедино и научить их любить и поддерживать друг друга. Души этих людей томимы ожиданием Идеала - но кто может стать предметом для подражания в нынешней россии? Бог православной церкви как-то затерялся, отошел на второй план, заслоненный паутиной устаревших обрядов и бесконечными внутрицерковными дрязгами. Коммунистические боги, созданные за семь десятилетий правления большевиков, развенчаны и низведены до положения простых негодяев. Протестантские образцы христианства и прочие религии Востока и Запада, как ни странно, вызывают в душе российских граждан наибольший отклик, ибо они еще не приелись, удивляют и приманивают кажущейся своей новизной. Но помяните мое слово - спасение Родины нашей никогда не приходило извне! Оно всегда зарождалось и росло в самой России. Здоровые ее силы собирались и восстанавливали порядок. Вспомните Козьму Минина - обывателя нашего города...
- Да, да, в этом вы правы... - Полковник Мочалов смотрел на отца Ираклия с интересом и уважением. Ему явно нравился этот человек с завораживающим взглядом и с невероятной силой убеждения. Конечно, не все в его речи можно было уложить в строгие рамки закона. Но милицейский чин пренебрег бы этими мелочами, заполучив такого могущественного союзника. Демид подумал, что негласная поддержка Ираклию со стороны властей обеспечена. - Патриотическое воспитание молодежи - вот что нам сейчас необходимо! Ведь вспомните, как раньше было. Комсомол, ДОСААФ, всякие там "Зарницы". Советский паренек с детства знал, что такое хорошо и что такое плохо. А сейчас кому подражать? Ведь что ему вдалбливают, извиняюсь? Чтобы зарабатывать деньги, деньги, деньги... Любой ценой, так сказать! По телевидению, из прессы, даже в школе вот - сплошные нувориши в качестве примера для подражания. Это никуда не годится, я вам скажу!
- Да, да... - Отец Ираклий, кажется, был доволен понятливостью своего собеседника.
- Ну что же, с вашего разрешения, я покину вас. - Полковник грузно поднялся, уперевшись в стол красными кулаками. - Спасибо за беседу. Надеюсь, мы с вами еще встретимся..."
Весь экран тут же заслонила усатая физиономия журналиста. Он сделал круглые глаза, доверительно глядя на телезрителей, и поправил очки, норовящие сползти на кончик носа.
"Как видите, уважаемые телезрители, у нас в студии завязалась нелицеприятная, я бы сказал, но острая и интересная беседа. Да! Но вот полковник Мочалов покинул нас по служебной необходимости (Леке показалось, что журналист вздохнул с облегчением), и теперь, мы имеем возможность подробнее выяснить, что же это за личность - отец Ираклий, о котором так много говорят в нашем городе".
Камера переехала на Ираклия, и Лека съежилась - глаза у того были такие же ненормальные, как у Демида, - блекло-голубые, они впивались в собеседника ледяными буравами и вызывали легкое головокружение. Лека с трудом оторвала взгляд от экрана и повернулась к Демиду:
- Ну, что скажешь?
- Он - медиум. Может быть медиум необычайной, дьявольской силы. Производит впечатление слегка свихнувшегося. Но мне кажется, что каждое его слово, каждый шаг хладнокровно рассчитан. Посмотрим, что он еще скажет.
"- Александр Тимофеевич, - обратился журналист к Ираклию. - Вы не против, если я вас так назову? Ведь не секрет, что "отец Ираклий" - это, так сказать, псевдоним. А настоящее имя ваше - Александр Бондарев...
- Да, это мое мирское имя. - По лицу Ираклия пробежала тень. - Точнее, это имя того человека, каковым я был до своего духовного перевоплощения. Но сейчас очень мало связывает меня с тем, прежним Сашей Бондаревым. Может быть, он просто умер тогда, а я вышел из его тела, претерпев метаморфозу, как бабочка выходит на волю, разрывая жесткую оболочку куколки.
- Значит, вы считаете, что претерпели духовное перерождение?
- Да, несомненно.
- И каким же образом это произошло? Я знаю, что в вашей жизни произошла большая трагедия... Кем вы были в прежней, если так можно выразиться, жизни?
- Шофером. Водителем-дальнобойщиком. Простым трудягой без особых амбиций. Единственное, пожалуй, чем наградила меня судьба, - это недюжинной силой. В свое время я служил в воздушно-десантных войсках. И в Афганистане воевал. Немало моих друзей погибло там, полегло на предательских горных тропах. Но я выжил. И уверовал в то, что смогу собственными силами преодолеть любое жизненное препятствие. Вера в физическую силу, но не в силу духа - она-то и подвела меня...
- Это тогда вас прозвали Ирокезом?
- Нет. Величали меня просто Шуриком. - Ираклий отстраненно улыбнулся. - А Ирокез - это, очевидно, производное от имени Ираклий. Глупая кличка, хотя я уже привык к ней... Но все же позвольте мне вернуться к своему рассказу.