Страница 64 из 72
Молодой монах, которому на этот раз поручили отнести узникам пищу, как раз возвращался из карцера в привратницкую, дабы вернуть на место ключи, после чего бок о бок с братом привратником отправиться в церковь к вечерне. Кадфаэль шел мимо привратницкой не спеша, прислушиваясь, ибо у него не было сомнений в том, что кто-то притаился в тени за углом привратницкой, у самой стены. Она мудро поступила, не пожелав ему спокойной ночи и не попадаясь на глаза. Наверняка там притаилась Даални, ожидая, покуда он распростится с Хью. Нельзя сказать, чтобы Кадфаэль видел ее или даже слышал какой-либо шорох, но ему этого и не требовалось.
Во время вечерни Кадфаэль коротко помолился о несчастном брате Жероме, который изводил сам себя и, пораженный в самое сердце, превратился едва ли не в тень. Жерома скоро вернут в лоно церкви. Как и положено, униженный и смиренный, он упадет ничком у порога хора, покуда аббат не сочтет его наказание достаточным для совершенного им проступка. И, кто знает, возможно, с перепугу старик станет лучше, очистится. Ожидать этого трудно, но случаются же чудеса на белом свете.
Тутило сидел на краю своего топчана, прислушиваясь к нескончаемым и исступленным молитвам брата Жерома, который был заперт в соседнем карцере. Слова приглушались разделявшей их каменной стеной и разобрать их не представлялось возможным, но звуки были столь пронзительные и горестные, что Тутило даже пожалел человека, который пытался если и не убить, то во всяком случае покалечить его. Внимая непрерывным причитаниям, Тутило не услышал, как звякнул ключ в замке и дверь отворилась, причем очень медленно, чтобы не скрипнула. Он даже не повернул голову, покуда не услышал, как его тихо окликнули: "Тутило! "
В дверном проеме стояла Даални. Темнота за ее спиной еще была освещена последними лучами, отражавшимися от противоположной белой стены монастыря, а также светом уже высыпавших на небе звезд, еще едва различимых в голубоватой синеве, которая не была, однако, темнее этих серебряных булавочных головок. Девушка вошла в келью быстро и бесшумно, закрыла за собой дверь, ибо у Тутило еще горела его лампадка и свет ее, увиденный снаружи через отворенную дверь, мог выдать их обоих. Она взглянула на Тутило и нахмурилась, так как он показался ей сникшим, а таким она его не видела и видеть не хотела.
- Говори тихо, - потребовала она. - Раз его нам слышно, то и он может слышать нас. Поторапливайся, тебе нужно уходить. На сей раз действительно нужно. Это последняя возможность. Завтра мы уезжаем, все уезжаем. Герлуин потащит тебя обратно в Рамсей, в рабство похуже моего, если ты попадешь в его лапы.
Тутило медленно поднялся на ноги, глядя на девушку. Ему потребовалось некоторое время, чтобы выйти из мира горестных и жалких причитаний брата Жерома и осознать, что дверь и впрямь открыта, что перед ним и впрямь стоит Даални, торопит его, ее черные волосы распущены по плечам, и в отблесках лампады на ее лице ровным жарким пламенем горят глаза.
- Беги же, быстро! - сказала девушка. - Я покажу тебе дорогу. Через калитку на мельницу. Беги на запад, в Уэльс.
- Бежать? - переспросил Тутило, словно во сне, как человек, ощупью ищущий свой путь в чужом, неведомом мире. И вдруг он вспыхнул, словно занялся от пламени, сжигавшего девушку. - Нет, - воскликнул он, - без тебя я никуда не пойду!
- Глупый! - нетерпеливо сказала Даални. - У тебя нет выбора. Если ты не сбежишь, тебя увезут в Рамсей, а там тебе придется хуже, чем даже если тебя свяжут после Лестера, когда вы расстанетесь с Робертом Боссу. Неужели ты хочешь вернуться туда, где тебя станут бранить, морить голодом и мучить, покуда не сведут в могилу? Зачем тебе такое убежище? Ведь для тебя это просто клетка! Лучше голым сбежать в Уэльс, прихватив с собой свой голос и псалтерион, там умеют ценить дар божий и примут тебя как надо. Давай-ка побыстрее! Или я старалась напрасно?
Даални взяла в руки псалтерион, лежавший в кожаном мешке на молитвенном столике, и сунула его в руки Тутило. Ощутив его тяжесть, юноша вздрогнул и прижал инструмент к груди, глядя поверх него на Даални своими золотистыми глазами. Он открыл было рот, и девушка подумала, что он вновь станет возражать, и, желая предотвратить это, закрыла ему рот рукой, а другой рукой решительно влекла Тутило к выходу.
- Нет, молчи! Надо бежать! Лучше быть одному. Зачем тебе беглая рабыня, путающаяся под ногами? Реми не даст мне уйти, да и закон тоже. Я собственность, а ты свободен. Тутило, умоляю тебя, беги!
Неожиданно к юноше вернулись все его силы и ловкость, лицо обрело решительное выражение, он пошел за девушкой и без возражений сделал шаг к выходу, и дальше, по темному проходу, затем ключ вновь повернулся в замке, и на них дохнуло прохладным ночным воздухом, пахнущим молодой листвой. Простились они без слов, молча. Даални пропустила Тутило в калитку в монастырской стене и затворила ее. Перед юношей лежала оловянная гладь мельничного пруда и тропинка к Форгейту, а левее от моста, ведущего в город, шла узкая дорога в сторону Уэльса.
Не оборачиваясь, Даални пошла обратно к большому монастырскому двору. На завтрашнее утро она наметила одно дело, о котором Тутило ничего не знал. В итоге это могло отвести погоню и оставить юношу на свободе. Ибо светская власть способна преследовать даже в разделенном королевстве. Церковная же власть далеко не столь сильна. А кроме того, никакие подозрения не идут в сравнение с твердо доказанной виной или невиновностью.
Даални слышала голоса, доносившиеся из церкви, и, значит, у нее было время, чтобы вернуться в карцер Тутило и загасить его лампадку. Пусть лучше думают, что он спит и будет спать всю ночь.
Глава тринадцатая
Рассвет в день отъезда выдался тихим и влажным, солнце было подернуто дымкой, и молодая зелень в его мутном и мягком свете выглядела еще зеленее. Чуть позже туман истончится и исчезнет вовсе, и солнце засияет со всею своей весенней силой. По такой погоде в самый раз отправляться домой. Проведя бессонную ночь, Даални вышла на большой монастырский двор и направилась в церковь к заутрене, ибо потребуются все ее силы, дабы совершить то, что она задумала. Девушка надеялась, что молитва и величественная тишина, царящая внутри большого церковного нефа, помогут собраться с духом. Ей казалось, что ни одна живая душа не знает и даже не догадывается о том, что ведомо ей, а значит, никто и пальцем не шевельнет.