Страница 59 из 157
Килиан вошел в большую палату, где стояли ряды коек, на которых сидели и лежали больные брасерос. Он окинул взглядом палату в поисках медсестры. К нему подошел фельдшер и спросил, кого он ищет, после чего указал на дверь в маленькую процедурную. Килиан деликатно постучал и, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь.
Заглянув внутрь, он удивленно ахнул, поняв, что все его мечты развеялись как дым.
На стуле в залитой кровью рубашке сидел его брат, стиснув зубами кусочек дерева, а как дочь Хосе зашивала глубокий порез на его левой руке. Наконец, девушка закончила шить и наложила на рану кусочек марли.
— Что с тобой? — обеспокоенно спросил Килиан.
Хакобо выплюнул деревяшку. Его лицо покрывала испарина.
— Порезался мачете.
— О чем ты только думал? — Килиан покосился на медсестру. — А что, Мануэля нет? — спросил он.
— Он уехал в город, — ответила она. — Видя, что он не сводит с нее глаз, она подумала, что, возможно, молодой человек сомневается в ее компетенции, и чуть надменно добавила: — Но я умею лечить такие раны.
— Я в этом не сомневаюсь, — твердо ответил Килиан. — Серьезная рана?
— Пара стежков — и все. Порез чистый, но глубокий, заживать будет несколько дней.
— Хорошо еще, это левая рука! — сказал Хакобо. — По крайней мере, смогу самостоятельно застегивать штаны. — Он нервно хихикнул. — Шутка. Иди сюда, Килиан, сядь рядом и поговори со мной, пока эта красотка не закончит. Первый раз в жизни меня зашивают. Очень больно, я тебе скажу.
Килиан подтащил стул, и медсестра продолжила работу. Хакобо напрягся.
— При такой красоте — и причиняешь такую боль! — заворчал он.
Хакобо изо всех сил сжимал в зубах деревяшку и тяжело дышал. Килиан нахмурился, увидев рану, и откровенно восхитился дочерью Хосе, не показавшей ни малейших признаков страха. А впрочем, он не сомневался, что она видела и более серьезные раны.
В эту минуту она как раз закончила шить, обрезала нитку, продезинфицировала рану, накрыла ее чистой марлей и осторожно перевязала.
— Слава Богу, наконец-то все закончилось! — Хакобо облизал пересохшие губы и вздохнул. — Еще чуть-чуть — и я бы расплакался.
— Не беспокойся, Хакобо. — Килиан похлопал его по плечу. — Твоя гордость не пострадает. Ты держался как мужчина.
— Надеюсь, — подмигнул он медсестре. — Здесь все моментально становится известно.
Она даже не вздрогнула — просто собрала инструменты и поднялась.
— Придете через несколько дней, — сказала она. — Дон Мануэль посмотрит рану и скажет, когда можно будет снять швы. А пока постарайтесь не нагружать руку.
Она развернулась и направилась к двери.
— Подожди! — крикнул Килиан. — Не уходи! Мне тоже нужна твоя помощь.
Она обернулась.
— Прости, я подумала, ты пришел за братом, — она слегка нахмурилась. — Что у тебя случилось?
— Клещ.
— Я сейчас вернусь, — с улыбкой сказала она. — Мне нужна бамбуковая палочка.
— Заметил, Килиан? — спросил Хакобо, когда она вышла. — С тобой она говорит, а со мной — нет.
Хакобо повел плечами.
— Возможно, я кажусь ей более серьезным, — заметил Килиан, а Хакобо натужно рассмеялся. — Слушай, если хочешь, можешь идти. Думаю, тебе захочется выпить чашечку кофе после пережитого.
— Нет уж. Я останусь здесь, пока медсестричка не закончит с нами обоими.
Килиан следил, чтобы в голосе не прорывалось раздражение. Было ясно, что в этот день он не сможет поговорить с ней наедине.
— Ну, как хочешь, — сказал он.
Он не мог поговорить с ней наедине, но мог ощутить прикосновение ее пальцев к своей щиколотке, подъему стопы, пятке — к каждому сантиметру своего тела, которые она прощупывала, одновременно поддевая бамбуковой палочкой края кокона с яйцами клеща, пока не отделила его от кожи. За несколько минут, пока длилась процедура, Килиан запомнил каждый ее жест, каждое прикосновение.
Все эти минуты Хакобо не переставал болтать о будущей поездке брата в Испанию, словно медсестры не было рядом или она предмет мебели.
Та, казалось, была сосредоточена на своем деле, но в какой-то миг Килиан заметил, что взгляд ее затуманился, а меж бровей пролегла тонкая морщинка. Это случилось в ту минуту, когда Хакобо в своей бесцеремонной манере заговорил о Саде:
— И что только будет делать без тебя Саде, братишка? Хочешь, она будет ухаживать за тобой прямо здесь? А то она так печальна!
Килиан поджал губы и ничего не ответил.
Все недели до отъезда Килиан не переставал сравнивать себя с рабочими-нигерийцами на плантации. Как и многие из них, он прибыл сюда субтильным юнцом, полным интереса к новой жизни, а возвращался зрелым мужчиной — рослым, сильным и мускулистым. Кроме того, у него уже набралось изрядное количество всевозможных подарков для родных и приличная сумма денег.
Единственное отличие заключалось в том, что брасерос возвращались в Нигерию, потому что у них заканчивался контракт, весьма умело составленный, чтобы работник не только не остался в Гвинее, но и вернулся на территорию Нигерии. С этой целью в контракте было специально оговорено, что пятьдесят процентов заработка выдается на месте, а остальные пятьдесят переводятся в их страну.
В случае же Килиана, между двумя концами его родины пролегали тысячи километров, так что поездка домой означала для него, прежде всего, воссоединение с прошлым, которое после шести лет, проведенных на плантации, казалось несколько размытым, но ничто не в силах стереть его из сердца и памяти.
В долину он прибыл после ночи, подведенной в Сарагосе, где многие женщины уже носили брюки, «фиат-1400» соседствовал с «сеатом-600», вытеснив «пежо-203», «остин-FX3» и «ситроен-CV», и уже прекратило свое существование кафе «Два мира». И с радостью узнал окрестности Пасолобино, когда поднялся по каменистой дороге, расчищенной от ежевики и сорняков, одетый все в то же серое пальто, о котором даже не вспоминал в последние годы, вслед за кобылой, нагруженной его вещами — ее вел под уздцы один из его кузенов. Килиан посмотрел на линию домов деревни, четко рисовавшихся на фоне ясного неба в холодный мартовский день 1959 года, и его охватила смесь противоречивых чувств.
Пасолобино и Каса-Рабальтуэ остались такими же, какими он их помнил, за исключением здания новой школы и нового, более просторного сеновала возле дома. Люди тоже почти не изменились, хотя время, конечно, наложило свой след.
Поначалу ему трудно было непринужденно беседовать с Марианой, чьи поседевшие волосы были, как прежде, стянуты в тугой плотный узел на затылке, тяжело было видеть множество новых морщинок на ее лице. Он даже не смог выдержать ее долгого, пристального, любящего взгляда. Килиан предпочитал говорить на общие отвлеченные темы, выстроив своего рода барьер, помогающий держать под контролем неудержимые чувства.
Мариана изо всех сил старалась его развлечь, но ни на минуту не позволяла себе ни жалоб, ни ностальгических воспоминаний, которые, как прекрасно знал сын, переполняли ее сердце.
Килиан даже завидовал ее выдержке, которой так не хватало другим женщинам, когда она поддерживала измученную, убитую горем Каталину, постоянно напоминая, чтобы не пренебрегала своими домашними обязанностями и больше внимания уделяла своему мужу Карлосу, ведь жизнь проходит очень быстро, и сама Мариана потеряла троих детей и мужа, но не опустила руки и продолжала бороться ради будущих детей, которые, как она знала, непременно родятся. Насколько она помнит, ни один дом надолго не остается пустым.
Килиан привез подарки для всей деревни. Самые дорогие, купленные в магазине «Думбо» в Санта-Исабель, для матери и сестры: дорогие хлопковые и шелковые ткани, две манильские шали, сумочки, богато расшитая скатерть и новые покрывала на кровати. Для родных и соседей он привез блоки сигарет «Кравен А» и множество бутылок лучшего шотландского и ирландского виски — настоящее сокровище для этого Богом забытого уголка — а также не виданные в Пасолобино ананасы и кокосы. На глазах изумленных соседей он взял в левую руку кокос, в правую — мачете, одним точным ударом отсек верхушку и предложил всем присутствующим попробовать таившуюся внутри жидкость и хрусткую мякоть.