Страница 54 из 157
Едва Хакобо вышел, Саде тут же занялась больным. Сев на край постели, она поцеловала кончики своих пальцев, затем прижала их к сердцу и принялась ласково водить ими по губам Килиана — медленно и плавно, пока он не отвернулся, чтобы избавиться от навязчивой ласки.
— Я этого не допущу, масса, — сказала она мелодичным голосом. — Вот уже несколько недель ты не появляешься. Это нехорошо. Нет-нет. — Она поцокала языком. — Я не позволю тебе забыть меня.
С торжествующей улыбкой она посмотрела на медсестру.
— Можешь идти, — сказала она. — Я прослежу, чтобы температура не поднималась.
Килиан почувствовал, как напряглась медсестра. Он не сводил с нее глаз; в конце концов, она тоже посмотрела на него, ответив усталой благодарной улыбкой. Как он мечтал в этот миг повернуть время вспять — до той самой минуты, когда кошмары кончились и нежные руки коснулись его волос.
Словно прочитав его мысли, медсестра погладила его по щеке на глазах у Саде, чьи брови возмущенно поползли вверх, и медленно прошептала несколько мелодичных, умиротворяющих фраз на буби. Килиан не понял их значения, но его веки сомкнулись, и его окутал сон.
Между тем, на плантации наступил влажный сезон; тяжелые ливни сменялись прохладным бризом и влажными муссонами, помогавшими переносить дневную жару. И хотя среди бела дня нередко налетала буря, когда становилось темно как ночью и на посадки какао рушились обломанные ветки эритрин, работа не прекращалась ни на минуту, поскольку плоды какао — чье название, как узнал Килиан, означает «пища богов» — неустанно росли и наливались на стволах деревьев. Когда они приобретали красноватый оттенок — это означало, что они созрели и их можно снимать.
С августа по январь тянулись долгие монотонными недели, отделенные друг от друга лишь понедельниками (в этот день выдавали паек на неделю: два кило риса, кило вяленой рыбы, литр пальмового масла и пять кило маланги или ямса для каждого рабочего) и субботами, когда выплачивали жалованье. Тысячи плодов какао проходили через умелые руки рабочих. Брасерос под присмотром Хакобо, Грегорио, Матео и бригадиров снимали зрелые здоровые плоды маленькими серповидными крюками на длинных шестах. Очень осторожно, с большим мастерством, они накалывали на крюки зрелые плодв какао, стараясь не задеть соседних, и сваливали их в кучу меж рядами посадок; другие рабочие разрубали плоды мачете, извлекая из них зерна, которые затем ссыпали в мешки и складывали их в штабеля у дороги.
В главном дворе целыми днями до поздней ночи царила суматоха. То и дело с посадок подъезжали грузовики с мешками, содержимое которых вываливали в огромные деревянные чаны, где какао предстояло бродить семьдесят два часа, до выделения из мякоти плодов вязкой плотной жидкости. После ферментации другие рабочие извлекали из этой массы бобы и раскладывали их на шифере сушилен, под которым постоянно циркулировал горячий воздух, нагретый до семидесяти градусов.
Килиан, Хосе, Марсиаль и Сантьяго неустанно сменяли друг друга, наблюдая за процессом сушки, длившейся от сорока восьми до семидесяти часов. Они следили, чтобы рабочие не переставая ворошили зерна, пока те не приобретали требуемый вид. Тогда их сначала ссыпали в большие тачки с решетчатым дном, чтобы остудить, а затем помещали в очистные машины, после чего снова ссыпали в мешки и развозили по разным частям света.
После страды Килиан стал гораздо спокойнее — как на работе, так и в отношениях с людьми. Благодаря строгой дисциплине, тревога предыдущих месяцев болезни мало-помалу спадало, превращаясь в апатию, грозившую испортить характер, прежде такой веселый и незлобивый, превратив его в подозрительного брюзгу.
Апатия отражалась на всех сторонах его жизни, за исключением работы, где он по-прежнему отличался особенным рвением и старательностью, не проявляя ни малейшего интереса к чему-либо другому, не имевшему отношения к плантации.
Килиан ездил в Санта-Исабель за покупками в различные фактории, или когда Саде присылала очередное грозное послание, что придет сама, если не увидится с ним до конца месяца. А впрочем, Килиан не знал, писала ли она эти письма по собственной инициативе или же по просьбе Хакобо.
Он подозревал, что, скорее, все же по просьбе брата, который пытается сохранить единственную ниточку, связывающую его с миром живых, поскольку знал, что Саде не позволит ему уйти.
Килиан больше не ходил в кино, и в конце концов другие служащие перестали приглашать его на вечеринки в честь праздников, которыми был прямо-таки нашпигован календарь. Он даже отклонил несколько приглашений в гости от Хулии, Мануэля, Эмилио и Хенеросы.
Единственной его радостью теперь были одинокие прогулки в джунглях, и лишь общество Хосе доставляло ему удовольствие, поскольку лишь он ни в чем не упрекал и не читал проповедей.
Незадолго до двухлетней годовщины со дня смерти Антона Хакобо снова поехал в отпуск в Испанию, подгадав так, чтобы попасть на свадьбу Каталины. После ужина, когда остальные уже разошлись по комнатам, он приготовил себе и брату по коктейлю и рассказал Килиану все подробности своего пребывания в Пасолобино.
— Все так скучают по тебе, Килиан, — закончил он свой рассказ. — Каталина хотела бы, чтобы мы вдвоем отвели ее к алтарю, раз уж папы нет... И мама тоже скучает. Она, конечно, сильна как дуб, несмотря ни на что. Видел бы ты, как она взяла на себя все приготовления: меню, наряды, церковь... — Он рассмеялся. — Она весь дом перевернула вверх дном, наводя порядок, чтобы все сияло и блестело!
— Ты сказал ей, что мы не можем отлучиться одновременно?.. — начал Килиан.
— Сказал, Килиан. Но она-то знает, что на самом деле это не так. Сейчас можно сесть на новомодный самолет и добраться до дома за три-четыре дня.
— Самолет слишком дорог. Учитывая расходы на свадьбу, приданое, да еще и без папиного жалованья, нам никак не потянуть.
— Пожалуй, в чем-то ты прав... — Хакобо одним глотком осушил стакан. — Знаешь, Килиан, когда ты приехал сюда четыре года назад, мы с Марсиалем поспорили, что ты долго не выдержишь такой напряженной работы, и...
— И ты проиграл спор! Надеюсь, ты проиграл не слишком много...
Оба рассмеялись, как в старые времена, как будто ничего не случилось, и оба по-прежнему молоды, полны надежд и сильны, как ясени, перед которыми склоняется даже северный ветер с заснеженных вершин Пасолобино.
Отсмеявшись, они замолчали, с тоской вспоминая былое и глядя на дно опустевших стаканов.
И тут внезапно распахнулась дверь.
— Хорошо, что вы здесь! — Мануэль тоже взял стакан и сел рядом. — Я увидел свет в окне и завернул на огонек. Мне давно хотелось поговорить с вами. Я бы пришел раньше, но слишком устал и не мог заставить себя встать.
— Вот что значит — жить в собственном доме!
Хакобо наполнил его стакан.
— Надеюсь, что в скором времени...
Килиан удивленно приподнял бровь.
— Ты что — собираешься уезжать? — спросил он.
— Да нет, не в этом дело. — Мануэль поднял стакан. — Мне хотелось бы выпить за свою свадьбу.
Придя в себя после минутного изумления, братья вновь наполнили стаканы и чокнулись с ним, после чего Мануэль продолжил:
— Мы с Хулией и ее родителями через две недели уезжаем в Мадрид, — сообщил он. — Там мы поженимся и останемся на три месяца. Хенероса и Эмилио вернутся раньше: дела требуют их присутствия здесь.
Хакобо отхлебнул виски и со стуком поставил стакан на стол.
— Я рад за тебя, Мануэль, — произнес он наигранно веселым тоном, не глядя на него. — В самом деле рад. Тебе повезло: Хулия — прекрасная женщина.
— Я знаю, — улыбнулся Мануэль.
— Я тоже рад за вас, — поддержал брата Килиан. — Это просто потрясающая новость, Мануэль. А что вы намерены делать потом?
— Ну, Хулия согласилась жить здесь, в Сампаке, в доме врача. Он достаточно просторный для нашей семьи. А поскольку она умеет водить машину, то сможет по-прежнему работать в лавке своих родителей. Так что пока все останется как прежде.