Страница 140 из 157
— Боюсь, что власть в этой стране оказалась в руках народа, который едва умеет читать и писать, хоть сейчас они и научились разъезжать в роскошных авто и произносить пламенные речи. Но этого недостаточно, чтобы править страной.
Килиан уставился на Хосе, не отводившего глаз от телевизора. Хосе все ещё чувствовал себя несколько скованно в барах для белых, и поэтому старался говорить как можно меньше. К тому же, телевидение его очаровало, особенно, когда передавали футбол.
— Почему ты молчишь, Озе? — спросил Килиан.
Хосе откашлялся, сложил руки на коленях и произнёс:
— С помощью духов я намерен продолжать заниматься своим делом и держаться как можно дальше от безумной политики. Хотя я понимаю, что отныне должен ходить с опаской, — он кивнул в сторону телевизора. — Грядут тяжелые времена, и особенно для буби. Масиас — фанг.
На экране красовалось изображение худощавого мужчины безукоризненной наружности, в костюме и галстуке, страстно вещавшего в микрофон. У него были широко расставленные глаза с прищуром, толстые губы и широкие ноздри.
Все четверо хранили молчание, слушая речь вице-президента автономного правительства, бывшего колониального чиновника, сына знаменитого колдуна из Рио-Муни, начавшего свою политическую карьеру с поста мэра своего родного города, расположенного в континентальной части страны.
Он обещал установить размер минимальной заработной платы, пенсии и стипендии, кредиты рыболовам и плантаторам, льготы для чиновников, и все повторял, что его девиз — единство, мир и процветание. Речь он закончил фразой: «Масиас обещал — Масиас сделал».
— У него есть сила, харизма и дар убеждения, — заметил Мануэль, — но, честно говоря, мне он кажется странным, даже неадекватным. Порой он говорит об Испании так, словно она — его лучшая подруга, а порой выступает против любой испанской инициативы. Месяц назад он выступал на батском радио с требованием не голосовать в пользу конституции, а сейчас, как сам видишь, возглавил кампанию в поддержку.
Потянулись долгие минуты молчания. Килиан огляделся. За исключением компании из восьми-десяти белых, попивавших джин с тоником в нескольких шагах от них, большинство посетителей составляли туземцы. Килиан посмотрел в сторону белых. Они сидели за круглым столом; возле их ног стояли металлические кейсы и объемистые кожаные саквояжи. Одеты они были в расклешенные брюки и рубашки с короткими рукавами.
Один из них, молодой человек лет двадцати с небольшим, с круглым лицом, маленькой бородкой и живыми глазами, взглянул на Килиана и поднял бокал в знак приветствия. Килиан ответил тем же. Видимо, он приехал совсем недавно, поскольку, в отличие от его загорелых товарищей, кожа его была совсем бледной, а сам он, потягивая джин, не уставал озираться. Его лицо выражало удивление, страх и любопытство. Определённо, он производил впечатление человека, только что приземлившегося в аэропорту Фернандо-По.
«Что он тут забыл в такое время?» — подумал Килиан. Затем вздохнул, сделал глоток и повернулся к Хосе и Симону.
— Ты уже знаешь, за кого будешь голосовать на следующей неделе? — спросил он.
— Да, конечно, — шёпотом ответил Симон, подавшись вперёд. — И уверяю тебя, я не намерен отдавать мой голос петуху!
Хосе улыбнулся при виде растерянности Килиана.
— Лозунг Масиаса: «Все — за петуха!», — пояснил он, также переходя на шёпот. — И я тоже не собираюсь за него голосовать.
Мануэль сложил газету и раздраженно бросил ее на стол.
— Зато другие собираются, — сказал он. — Остальные кандидаты внушают ещё меньше доверия. Нынешний президент автономного правительства, Бонифасио Ондо, проводит кампанию в пользу метрополии. Об Атанасио Ндонго вообще никто слыхом не слыхивал. А Союз буби, возглавляемый Эдмундо Босио, может рассчитывать лишь на поддержку острова. Да, здесь все понятно: Масиас действует наиболее умело, подавая себя как преданного и убежденного защитника своих братьев-гвинейцев и их интересов. Именно эту тактику ему очень мудро посоветовал этот его адвокат Гарсиа Тревихано. Он станет президентом, точно вам говорю. И октябрь 1968 года войдёт в историю.
Все четверо долго молчали.
Наконец, Симон решился нарушить тишину.
— Масса Килиан, ты не будешь сердиться, если я кое-что скажу? — спросил он. — Порой мне кажется, что ты против нашей свободы.
Килиан задумался над словами Симона и над тем, что ему ответить.
— Я не говорил, что не хочу для вас независимости, Симон. Я лишь сказал, что не хочу уезжать.
Внезапно он почувствовал глубочайшее облегчение. Наконец-то он смог высказать вслух то, что чувствовал.
Их разговор оборвался от грохота падающих стульев. Бросив взгляд в сторону группы белых, они тут же поняли, что происходит. Возле барной стойки стоял молодой человек с настороженным взглядом, держа в одной руке бокал, а другой подавая знаки товарищам, чтобы те не двигались. Молодой человек за что-то извинялся перед грозно нависшим над ним чернокожим мужчиной.
— Я же сказал: извините, пожалуйста, — повторял молодой человек.
— Уж своим-то белым дружкам ты не дымишь сигаретой в лицо, — пьяно ответил тот. — Или тебе не нравится, что мы теперь можем ходить в ваши бары?
— Что мне не нравится — так это то, что вы не умеете себя вести, — ответил молодой человек, не теряя спокойствия. Затем направился к своему столику и уселся на место, кивнув друзьям, чтобы они тоже садились.
Чернокожий у барной стойки заплатил за еду и выпивку и направился к выходу, но перед тем взмахнул рукой, обводя ею все помещение, словно хотел охватить все столики, за которыми сидели белые, в том числе и столик Килиана.
— Мы не оставим в живых никого из вас, — сказал он. — Мы перережем вам глотки. Всем.
В воздухе повисло тягостное молчание.
— Вот видишь, Килиан, — прошептал Мануэль. — Хулия тоже не желает ничего слушать, но в конце концов нам придётся уносить отсюда ноги. Всем. — Мануэль бросил на него непреклонный взгляд. — В том числе и тебе.
— Вы уверены, что это и правда необходимо? — спросила Хулия с полными слез глазами. — Папа... мама... Нас ведь пока ещё не выгоняют?
Хенероса поправила волосы перед зеркалом в резной раме, висевшим на стене в столовой, рядом со слоновым бивнем. Зеркало отразило совсем иную женщину, чем та, какой она была десятки лет назад, когда они с Эмилио открыли факторию и поселились на верхнем этаже. Она вспомнила, как проливала слезы, оставляя единственную дочь дедушке с бабушкой, пока они не смогут достаточно обустроиться; вспомнила обо всех минутах счастья, что пережили они все трое в Санта-Исабель. Много лет пролетело с тех пор, ее тёмные волосы потускнели, а возле глаз залегли глубокие морщинки.
Она вздохнула.
— Сейчас, по крайней мере, мы можем хоть что-то забрать — немного, но все же больше, чем если будем дожидаться, когда нас отсюда вышвырнут... — сказала она.
— Но, — возразила Хулия, — если уже ясно, что это случится, почему ты продаёшь факторию этому португальцу?
— Жоао это знает так же, как и я.
Эмилио привёл в порядок лежавшие на столе бумаги, среди которых было несколько экземпляров «Эй-Би-Си» за 1968 год, с большими фотографиями последних событий в Гвинее на первой странице. Затем поднялся из-за стола и, ссутулившись, медленно направился к окну.
— Никто не обязывает его вести бизнес, — сказал он. — Во всяком случае, он смелый человек. Ах, если бы у нас хватило смелости не признать республику, как это сделала Португалия!
Он посмотрел на часы и нетерпеливо глянул в окно. Ему хотелось, чтобы Жоао пришёл как можно скорее, чтобы побыстрее покончить с этим неприятным делом. Когда любовь закончилась, думал он, лучше уж порвать сразу. Примерно то же самое произошло у него с Гвинеей.
— А кроме того, у него здесь куча детей от туземки, — добавил он, слегка откашлявшись. — Достаточно веская причина, чтобы здесь оставаться.
Это отцовское замечание напомнило Хулии о Килиане. Если бы он слышал ужасные пророчества ее отца и мужа, решился бы он тоже уехать? Бросил бы сына Бисилы на произвол судьбы? Ведь совершенно очевидно, как обожает Килиан этого малыша! Нет, он не сможет его бросить.