Страница 134 из 157
— Только что я столкнулся в коридоре с Килианом, и он даже не поздоровался, — покачал он головой. — Этот парень... Вы можете вспомнить, когда он в последний раз был на мессе? Ох, как же он не похож на своего отца! Тот добросовестно исполнял все религиозные обряды... Надеюсь, что он хотя бы не связался с дурной компанией... До меня дошли кое-какие слухи... Не знаю, может быть, вы тоже об этом слышали...
— Он беспокоится за брата, — принялся защищать его Мануэль.
Вообще-то, он любил беседовать со священником, в котором нашёл умного и интересного собеседника, имеющего богатейший опыт жизни на африканской земле. Тем не менее, привычка падре Рафаэля по любому поводу поучать и наставлять на путь истинный несколько раздражала.
— Особенно после того, как убили его друзей, — заметил Мануэль.
— Ах да, — спохватился падре. — Я тоже слышал разговоры, что они будут не последними.
Мануэль удивленно поднял брови.
— Но я уже не знаю, стоит ли верить слухам... — растерянно протянул падре Рафаэль. — Гарус потрясен. Как такое могло случиться у нас в Сампаке? — он зашарил по столу в поисках последнего номера газеты. — Вы читали, что случилось в Конго? Там убили ещё двадцать миссионеров, и вместе с ними число убитых священников после объявления независимости перевалило за сотню. А сколько ещё пропали без вести!
— Здесь такого не случится, падре, — заверил Мануэль. — Это просто невозможно. Вы прожили на острове намного дольше меня и не можете не согласиться, что туземцы всегда вели себя миролюбиво.
— Это миролюбие — все равно что спящая в теле болезнь, — чуть насмешливо ответил падре Рафаэль, разводя руками. — Никогда не знаешь, когда и как она выстрелит.
— Вам сегодня уже сделали укол? — осведомился Мануэль.
Священник, мучимый артритом, с каждым днём все чаще наведывался в больницу, чтобы ему вкололи лекарство, облегчающее боль в руках и коленях.
— Ещё нет. Куда-то подевалась эта медсестра, Бисила, у которой ангельские руки. Мне сказали, что она скоро вернётся, а я пока решил зайти к вам.
— Это, конечно, ваше дело, — заметил Мануэль, — но мне кажется, вы злоупотребляете кортизоном. Кстати, как раз Бисила показала мне более эффективные средства, которые она готовит с применением намибийского гарпагофитума, или чертова когтя...
Падре Рафаэль энергично затряс головой.
— Нет-нет-нет, даже речи быть не может! Неужели вы думаете, что я доверю своё здоровье растению, которое называют чертовым когтем? Мало ли какие у него могут быть побочные эффекты? Я уж лучше предпочту терпеть боль...
— Как хотите, — пожал плечами Мануэль. — Но могу сказать, что кортизон от вашего артроза все равно не поможет. Вам необходим другой климат, более сухой.
— Но что я стану делать без моих гвинейских детишек? — вздохнул священник. — И что они будут делать без меня? Если на то воля Божья, то я останусь здесь до конца, и будь что будет.
Мануэль уставился в окно, любуясь последними лучами заходящего солнца. Он подумал о том, что слова священника сводятся к тому же, о чем говорят многие его пациенты. Разница лишь в том, что для падре — на все воля Божья, а для них — на все воля духов. Сам он не был согласен ни с тем, ни с другим. По его мнению, все происходит лишь по воле людей; именно она меняет мир, порой ввергая его в хаос.
— У нас с вами, Мануэль, — продолжал падре, — долг перед пациентами. Вы же не бросите раненого во время операции?
— Почему вы мне все это говорите, падре?
— Скажу откровенно, сын мой. Я говорил с Хулией, и она сказала, что вы хотели бы уехать. А она не хочет уезжать.
Мануэль снял очки и потер глаза со смешанным чувством усталости и раздражения, что ему приходится говорить о столь личных вещах.
— Рано или поздно она поймёт, что так будет лучше для наших детей. Не поймите меня неправильно, падре, но между вами и мной — существенная разница. У меня двое детей, которых я должен защитить. Если бы у вас были дети и вы бы могли вывезти их отсюда — не говорите, что вы бы этого не сделали. И не пытайтесь меня убедить, что предпочитаете вверить себя воле Божьей. Я видел в жизни множество больных, падре, и могу вас уверить, что душевные печали — ничто в сравнении с физической болью.
— Ах, Мануэль, благослови вас Бог! Если вы так говорите — значит, вам и впрямь больно. — Падре Рафаэль поднялся. — Пожалуй, больше не буду вас отвлекать. Зайду в другой раз.
Снова оставшись в одиночестве, Мануэль задумался о словах священника. О том, что душевные страдания ужаснее телесной боли. Он подумал о Бисиле. Рука ее заживала, и синяки почти исчезли. Но никакие лекарства, ни заграничные, ни туземные, не могли стереть из ее души и памяти этот кошмар.
Вернувшись в больницу, Бисила столкнулась с Килианом. Увидев, каким огнём вспыхнули ее глаза, он почувствовал, как железный обруч сжал сердце. Несколько секунд они стояли, прижавшись друг к другу, обняв друг друга за плечи. Килиан почувствовал, как его гнев понемногу угасает.
Бисила медленно отстранилась, но он не выпустил ее из объятий.
— Бисила, — прошептал он.
Слова застряли у него в горле. Он хотел сказать, как скучал по ней, как ее любит, как переживает, что с ней случилось такое несчастье, что готов разделить с ней боль и ни за что ее не покинет... Но не знал, как начать.
— Я все знаю, — сказал он. — Мне очень жаль.
Ему хотелось крепко сжать ее в объятиях. Хотелось забрать ее отсюда, унести на руках в Биссаппоо, в тот дом, где он был королём, а она — королевой, в то место, где они любили друг друга и были так счастливы.
Угадав его намерения, Бисила благоразумно отстранилась.
— Килиан...
Сколько веков она не произносила этого имени вслух! И теперь оно прозвучало в ушах небесной музыкой. Ее голос звучал так нежно. Килиану была необходима эта нежность после яростной ссоры с братом, после тоски последних недель и месяцев.
— Килиан... повторила она. — Мне нужно время.
«У нас его нет, Бисила, — подумал он. — Время течёт слишком быстро, когда мы вместе. Мы его упустим, а потом будем жалеть, что не воспользовались выпавшими минутами счастья».
Тем не менее, он кивнул.
— Скажи мне только одно, Бисила, — попросил он. — Когда Хакобо выходит из больницы?
Бисила повернула голову, крепко стиснув челюсти, и устремила взгляд в сторону горизонта. Она презирала этого человека, как презирала и тех двоих. При виде их безжизненных тел она не почувствовала ни капли жалости. Они получили то, что заслужили. Но ужасные последствия не исчезнут со смертью виновных. Нет, эти последствия останутся в ней, останутся между ними — на всю жизнь.
Она знала, что Килиан спрашивает об этом, потому что хочет защитить брата. Защитить от Моси. Но Моси все равно не отступится, она в этом не сомневалась. Хакобо тоже поплатится за то, что сделал. Килиан не должен спрашивать ни о чем, что имеет отношение к Хакобо.
— Я должен это знать, — настаивал он.
Бисила уставилась на него в упор. Она понимала, как он разрывается между верностью ей и желанием спасти брата. Последнее не казалось ей справедливым — возможно, потому, что она не могла стереть из памяти потное лицо Хакобо над собой. Но Килиан хотел, чтобы она поняла: Хакобо, несмотря ни на что, остаётся его братом. Он просил ее помочь спасти ему жизнь. Просил сообщить, когда и куда явится Моси вершить свою месть — естественно, ради нее. Что бы делала она сама на его месте? Спасала бы брата? Или позволила ненависти ослепить себя?
— В субботу вечером, — твёрдо ответила она. — Но ты мог спросить об этом у врача, а не у меня.
— Моси знает?
Бисила опустила взгляд, мягко отстранилась и направилась к двери. Килиан бросился к двери и ухватился за ручку, преграждая путь.
— Помнишь, ты мне рассказывала? — прошептал он. — И я тебе поверил. Ты сказала, что даже если скверный человек сумеет избежать наказания в этом мире, его покарают жители иного мира, населённого предками. Так предоставь же барибо самим покарать его.