Пальмы в снегу (ЛП)

Но нет, ему не послышалось. Мерное дыхание и храп говорили о том, что все товарищи спокойно спят. Он приоткрыл дверь, чтобы впустить в душную комнату свежий воздух, и снова лёг. Влажный ветерок, ударивший в лицо, дал понять, что недавно прошёл дождь. Тут же Симон услышал голоса троих мужчин, что, спотыкаясь, поднимались по лестнице. Симон узнал голоса Хакобо и его друзей. Его это не удивило: в последнее время они часто сюда приезжали. Проводя время в обществе англичанина и португальца, Хакобо постоянно напивался до потери сознания.

Все трое пошли мимо открытой двери, и Симона что-то насторожило в их пьяной болтовне. Он поднялся, натянул брюки, взял масляную лампу и спустился по лестнице. Выйдя на середину двора, он огляделся по сторонам. В кромешной тьме ничего не было видно и не слышно. Он зажег лампу и вернулся. Увидел пикап, кое-как припаркованный под крыльцом, и приоткрытую дверцу в подсобку, где хранились пустые мешки. Заглянув внутрь, он услышал чей-то стон.

— Есть тут кто? — крикнул он в темноту.

В ответ послышался слабый стон.

Он осторожно приблизился.

— Кто здесь?

— Мне нужна помощь... — прошептала Бисила.

Встревожившись, Симон пошёл на голос и вскоре опустился на колени перед лежащей Бисилой. В свете масляной лампы он увидел, что его подруга ранена. Она лежала, не шевелясь, и по ее лицу и телу текла кровь. В руке она сжимала мокрый платок.

— Что с тобой случилось? — в тревоге спросил он на языке буби. — Что с тобой сделали?

— Мне нужно в больницу... — ответила она угасающим голосом.

Симон помог ей встать. Бисила с трудом поправила одежду, поскольку едва могла шевельнуть рукой. Он разозлился.

— Я знаю, чья это работа! — пробормотал он сквозь зубы. — Они за это поплатятся!

Бисила опёрлась на его руку и потянула к выходу. Она должна как можно скорее выбраться из этого проклятого места.

— Нет, Симон, — она крепче сжала руку друга. — Случившееся должно остаться там, внутри. — Она закрыла дверь и вышла во двор. — Обещай, что никому не скажешь.

— Но как ты скроешь следы побоев? — Симон указал на ее подбитый глаз. — Как объяснишь Моси, откуда эти синяки и ссадины? И свою вывихнутую руку?

— Тело меня меньше всего беспокоит, Симон, — подавленно произнесла она.

Но он не слышал: был слишком разъярён.

— А что будет, когда вернётся Килиан? — спросил он.

Бисила вздрогнула и резко повернулась к нему.

— Килиан никогда не должен об этом узнать, — сказала она. — Ты слышишь, Симон? Никогда!

Симон слегка кивнул, и они двинулись дальше.

«Килиан никогда об этом не узнает, — подумал он. — Но они поплатятся».

Когда они добрались до больницы, Бисила объяснила Симону, как вправить вывихнутое плечо. Зажав между зубами деревяшку и зажмурившись, она дождалась, когда Симон резко дернул ее за руку, вскрикнула от боли и потеряла сознание. Придя в себя, уже сама обработала раны и ссадины и подвесила руку на перевязь.

Потом Симон проводил ее до дома. Бисила немного постояла на крыльце, пока не убедилась, что в доме царит полная тишина. К счастью, Моси и Инико спали. Оба давно привыкли к ее ночным дежурствам. По крайней мере, они не увидят ее синяков до завтрашнего утра.

Симон вернулся в свою спальню в главном здании, все ещё дрожа от гнева.

Этой ночью произошло нечто из ряда вон выходящее; ничего подобного не случалось за всю историю пребывания белых на острове. Для белых это был один из способов навязать свою власть. Женщина, как бы она ни была оскорблена и возмущена, не осмелится заявить на белого. Это будет ее слово против его слова, и любой суд примет сторону мужчины, заявив, что женщина сама спровоцировала эту ситуацию.

Лёжа в постели, Симон не мог избавиться от мыслей о том, что случилось с Бисилой. Согласно новым законам, теперь буби такие же испанцы, как и те, что живут в Мадриде. Симон с силой сжал кулаки. Это ложь! Белые остаются белыми, а негры — неграми, пусть даже им теперь и позволено посещать бары и кинотеатры. Так было на протяжении веков! И то, что страна стоит на пороге независимости, ничего не изменило: придут другие и будут по-прежнему тянуть богатства острова на глазах у тех, чьи предки когда-то его заселили. Такова судьба буби: смиренно терпеть любые капризы белых.

Он уже решил, что поговорит с Моси и все ему расскажет.

Он обещал Бисиле, что не скажет ничего Килиану, и сдержит слово — по крайней мере, сейчас.

Но он должен сказать Моси.

Моси должен знать.

В понедельник утром Симон разыскал Моси в южной зоне плантации. Брасерос, выстроившись в шеренги по десять человек, рубили при помощи мачете лианы и кустарник, расчищая участок джунглей под новые посадки. Симон без труда заметил бригадира: он был больше чем на голову выше остальных. Окликнув Моси, Симон поманил его жестом и увёл подальше, чтобы никто не мог услышать, о чем они говорят.

— На Бисилу напали, — сказал он. — Трое белых. Я ее нашёл.

Моси схватился за дерево, пробормотав какое-то ругательство. Симон наблюдал, как с каждой секундой все больше мрачнеет его лицо.

— Ты знаешь, кто это сделал? — спросил он.

Симон кивнул.

— Я слышал, как они поднимались в свои комнаты, — сказал он. — Их было трое. Я знаю всех.

— Скажи мне их имена и где я могу их найти. Остальное я беру на себя.

— Двое из них здесь не живут и сегодня должны были уехать. Я их знаю, это масса Дик и масса Пао. Я слышал, что они собирались вернуться через две или три недели.

— А кто третий?

Симон нервно сглотнул.

— Третий — масса с нашей плантации, — произнёс он наконец.

Моси сжал челюсти и уставился на Симона, ожидая, когда тот назовёт имя.

— Третий — масса Хакобо, — признался Симон.

Моси поднялся, взял мачете и провёл большим пальцем по лезвию, проверяя его остроту.

— Tenki, mi fren, — медленно произнёс он. — Я найду тебя, если будет нужно.

Вернувшись к своим людям, он, как ни в чем не бывало, продолжил работу, словно Симон не сказал ему ничего важного.

Вернувшись с плантации на двор, Симон с удивлением расслышал знакомый смех, доносившийся от припаркованных грузовиков.

Килиан вернулся!

Он поднял взгляд к небу, заметив, как оно слегка потемнело.

Скоро начнётся буря!

Ранним утром Килиан проснулся, натянул широкие льняные бежевые брюки и белую хлопчатобумажную футболку и вышел на галерею. На улице было прохладно. В последние дни шли дожди, и воздух стал таким сырым и промозглым, что пришлось разжигать камины, чтобы протопить комнаты. Он решил вернуться к себе, чтобы надеть рубашку с длинными рукавами и пиджак. Затем снова вышел на галерею, глубоко вздохнул, закурил сигарету и, облокотившись на перила, бросил взгляд в сторону ворот и дороги королевских пальм.

В другое время Килиан залюбовался бы этой чудесной картиной тихого безмятежного утра. Однако в последнее время тишины и молчания в его жизни стало слишком много.

Симон был угрюм и всячески его избегал. Хосе явно что-то скрывал. Да, он держался с ним так же дружелюбно, как и всегда, но было ясно — он что-то скрывает.

А Бисила...

Бисила избегала с ним встреч.

Едва приехав, он тут же отправился в больницу, чтобы повидать ее. После стольких месяцев разлуки ему не терпелось заключить ее в объятья; он не сомневался, что скоро они окажутся вдвоём в маленьком чуланчике.

Но вместо этого нашёл Бисилу сильно похудевшей, печальной, с рукой на перевязи и синяками на лице. Расхаживая между койками, на которых лежали больные, она обращалась к ним с той же нежной заботой, что и прежде; однако при виде Килиана ее нежность сменилась внезапной холодностью. Когда же он с тревогой спросил, что с ней стряслось, она ответила, что ее сбил грузовик.

Килиан не поверил ни единому ее слову. Он даже подумал, уж не Моси ли ее избил, но она решительно это отрицала.

Но в таком случае... Почему так изменилось ее поведение?

Если бы она знала, как он по ней тосковал! Если бы она знала, как ему ее не хватало!