Страница 37 из 50
Заговорили да заспорили -- чья сторона лучше. Одни кричат, что ихны девки голосистей всех. Ихных девок никаким не перевизжать. Други шумят, что ихны девки толще всех одеваются.
Когда еще кто увидит его, а медведь заприметил -- да ко мне. А у меня не то что ружья, а и ружьишка завалящего нет никакого. Одначе, варю себе треску, ем и в ус не дую.
Медведь наскочил на косяк, лапами хватат, а рыба в воде склизка. С краю за рыбий косяк ни в жизнь не ухватиться!
Сам-то я сижу на середке: мне что, а ты достань! Медведь с ярости начал рыбу жрать, столько нажрал, что брюхо полнехонько и одна рыбина в зубах застряла.
Я медведя веревкой достал и шкуру снял. Погодь, сейчас покажу, сам увидишь, что медведь полюсной, шкура большаща, шерсть длинняща. Жона из шерсти всяко вязанье наделала. И тако носко чем больше носишь, тем нове становится.
Дакося привстану да шкуру достану, чтобы ты не думал, что все это я придумал.
Ох, незадача кака! Ведь я запамятовал, что шкуру-то губернаторский чиновник отобрал. Увидел у меня. Я шкурой зимой дом закутывал: так и жили в теплой избе и топили саму малость, только для варева да для печенья. Теплынь была под шкурой! Пристал чиновник: -- Не отдашь -- в Сибирь!
Взял я шкуру полюсного медведя, шерсть снял, вот тут-то моя баба и взялась за пряжу. Кожа была мягка, толста, я и ее содрал. Шкуру без шерсти да без кожи (что осталось --и сам не знаю) свернул и отдал чиновнику, сказал, что так сделал нарошно, чтобы везти было легче. Чиновники в ту пору понимания настоящего не имели, только грабить ловко умели.
Сарафаны в подоле по восемнадцати аршин, а нижних
юбок по двадцати насдевывают. Третьи орут, что у ихних хозяек шаньги мягче всех,
колобы жирней, пироги скусней.
Слов аж не хватат, криком берут. Силился я утихомирить старым словом: -- Полноте, робята, горланить. Всяка сосенка о своем
боре шумит!
Да где тут! Им как вожжа под хвост попала. -- У нас да у нас!.. -- У нас бороды гуще да длинней. У нас в старости
ной бороде медведь ползимы спал, на него облаву делали!
-- А наши жонки ядреней всех! -- А вашу деревню так-то прозывают... -- Ах, нашу деревню? Нашу деревню! А про вашу
деревню... И пошло. До того доспорили, что в одном месте ехать
не захотели. Кричат:
-- Выворачивай каюты, поедем всяк своей деревней! Только трескоток пошел. Мы, уемски, трюм отцепили
да в нем домой и приехали. Потом пароходски спохватились, по деревням ездили,
каюты отбирали. К нам за трюмом сунулись. А мы трюм
под обчественну пивоварню приспособили. Для незаметности трюм грязью да хламом залепили. В этом-то трюму мы сколько зим от баб спасались.
И пьем и песни поем -- и хорошо.
АРТЕЛЬЮ РАБОТАЛ, ОДИН ЗА СТОЛ САДИЛСЯ
Вот я в двух гостях гостил, надвое разорвался. На двое -дело просто. Меня раз на артель расщепало! Ехал я на поезде, домой торопился. Стоял на площадке вагона и поезду помогал -ходу подбавлял: на месте подскакивал, ногами отталкивался.
На крутом завороте меня из вагона .выкинуло. Вылетел я да за вагон пуговицей зацепился. Моя жопа крепко пуговицу пришила, еенно старанье хорошу службу сослужило.
Я боялся, что меня за каку-нибудь железнодорож-ность зацепит и растянет, а вышло иначе. Начало меня подбрасывать да мной побрякивать. Где брякнет -- так и останусь, там и стою, остановки поезда дожидаюсь.
Я по дороге у железной дороги частоколом стал. Сам стою, сам себя считаю, а сколько станций, полустанков, разъездов сам собой частой вехой обвешил -- и не сосчитал.
Вот машина просвистела, попыхтела и остановилась. Дальше нашего края ехать некуда. Коли снизу добираться, то тут конец, коли от нас ехать, то начало.
Я пуговицу от вагона отцепил. Домой пошел большой толпой, и все я, иду, песню хором пою.
В Уйме думали: плотники новы дома ставить пришли али глинотопы на кирпичный завод. Я артельно ближе подошел. Люди с диву охнули. -- Охти, гляди ты! Сколько народу, и все -- как один Малина! Ну, исто капаны! И до чего схожи -- хоть с боку, хошь с рожи. И как теперича Малиниха мужа рас-познат? Эка орава -- и все на один лад: и ростом, и цветом, и выступью. Которой взаправдашней -- как выгнать? У моей жоны слова готовы:
-- Который на работу ловче и на слово бойче, тот и муж мне. Мой-то Малина работник примерный!
Я на жонино слово поддался и всеми частями за работу взялся. В поле и на огороде работаю, поветь починяю, огород горожу, мельницу чиню, дом "аново крашу, в лесу дрова запасаю, рыбу ловлю, бабе к новой юбке оподолье вышиваю, хлеб молочу, пряжу кручу, веревки вью. И все зараз, и на все горазд?
За работу взялся в послеобеденно время, а кнаужне все сготовлено, все сроблено.
Баба моя ходит и любуется, а не может вызнать, который я -- настоящий я. Я на всех работах в десять рук работаю.
Вызнялась жона на поветь, будто на работу поглядеть, и метнула громким зовом:
-- Малина, муженек! Поди за стол садись, пришла пора ись!
Я к еде двинулся и весь в одного сдвинулся. В тех местах, где я стоял у железной дороги, там выросли малиновы кусты и по ею пору растут. Ягоды крупны, сочны, скусны.
Я худого не выдумываю, а норовлю, чтобы хорошим людям всем хватило да любо было.
КАБАТЧИХА НАРЯДИЛАСЬ
Кабатчиха у нас в деревне была богаче всех и хвастунья больше всех. Нарядов у кабатчихи на пол-Уймы хватило бы.
В большой праздник это было. Вся деревня по улице гулянкой шла. Все наряжены, кто как смог, кто как сумел.
И кабатчиха выдвинула себя. И так себя вырядила, что народ столбами становился: на кабатчиху глядит, глаза протирают, глаза проверяют, так ли видится, как есть?
Такой нарядности мы до той поры не видывали. Напялила кабатчиха на себя платье само широко с .бантами, с лентами, с оборками, со вставками, с трах-малеными кружевами.
Оделась широко. А кабатчихе все мало кажет. Нарядов много, охота всеми похвастать. Попробовала она комоду
Собрали мужики деньги на построение сороковки, а потом и четвертной и начали великой празничной пропой.
Главно гулянье было за рекой, мы туда на лодках переправились. Под кабатчика с избой заместо одежи все лодки были малы. Кабатчик с горы скатился, на воду плюхнулся, ножками заперебирал, как пароход колесной. Да дунул ветерок! И понесло кабатчика вниз по реки. Наши робята не опозднились, песню запели: