Страница 4 из 5
Так вот, игорное заведение, о коем речь, называется «Яхонт». Оно весьма низкого пошиба, давно находится на грани закрытия. Все эти мелкие игорные домишки уже еле-еле выдерживают конкуренцию с крупными домами вроде «Трёх княжон». Всё идёт к тому, что игорное дело скоро соберётся в руках нескольких дельцов, к которым власти станут предъявлять определённые требования, чтобы не творилось такого беспредела, как ныне. Пересвет ушёл из «Яхонта» после того, как некий проигравшийся в ноль олух поразмахивал там ножом и даже (не до смерти) порезал кого-то. Или Пересвета уволил хозяин, надумав взять охранников-Чародеев. Собственно, Чародеи немногое могут противопоставить холодному оружию и ничего – огнестрельному. Но некоторым начальникам так спокойнее.
Позднее Пересвет устроился в ту лавку, где уже работал Милорад. Я предположила, что в данный момент он туда и собирается. А тут я со своими спасибами. Пора бы домой, скоро превращаться. Мысль об этом мелькнула, но к перемещению не сподвигла.
– Зорица выложит снимки в Кружево, – поделилась я тем, что ощутимо беспокоило. – Она разозлилась. Свежий выпуск газетёнки не вышел.
– Да, – задумчиво кивнул Пересвет. – Пожалуй, стоит заставить её всё уничтожить.
Я подумала, что акула на это не пойдёт. Всё равно сохранит часть снятого. Но сам факт, что Усмарь проявляет обо мне беспокойство, доставлял удовольствие. Получается, что его не смутили мои метаморфозы.
– Это жутко? То, что ты увидел? – на всякий случай решила уточнить я.
Пересвет посмотрел серьёзно:
– Не то чтобы… но понятно, почему ты так скрываешь.
Я хмыкнула.
– Можно подумать, ты тоже видел такое раньше.
– Почему тоже?
Я предпочла пропустить вопрос мимо ушей.
– Все хотят скрыть уродство.
– Субъективное мнение, – Пересвет помолчал. – И потом, не такое уж уродство.
Ответ меня ошарашил. Не уродство? А что тогда? Даже Добрыня, много раз видевший последствия разнообразных заклятий, не говорил, что это не уродство. Правда, он и не говорил, что это уродство. И вообще, мы не говорили с ним об уродствах.
– Разве? – с трудом выдавила я.
– А где проходит граница между уродством и красотой? Получается, Лучезара должна стенать от горя. У неё ножки цыплячьи без всяких превращений.
Я смотрела на него потрясённо. Все знакомые опасались моего ночного облика. В лечебнице никто не вёл рассуждений о сомнительной красоте…
А через несколько секунд я вдруг обнаружила, что целуюсь с Пересветом. Жадно. Долго.
У меня в голове в тот миг всё смешалось. И по-моему, жизнь в Великограде слегка замедлилась. Если не замерла.
Когда мы перевели дух, я подумала: «Обалдеть! Полководец перешёл в наступление». И не нашла ничего лучше, чем сказать:
– Скоро упаду.
– Надеюсь, от страсти.
– Нет. Спать сильно хочется.
– Это ты меня сейчас очень вдохновила.
Я рассмеялась и упёрла взгляд в голую грудь Пересвета. Телесный голод громко завыл на луну. Но тему для вопроса выбрала отвлечённую:
– Скажи честно, чем ты приструнил акулу?
Он понял, о ком я. Возможно, «акулой» Зорицу и другие называют.
– Да так, – Усмарь на миг скривился. – Мелкий финансовый вопрос. Стало кое-что известно. Как она деньги для своей книгопечатни выбивала. Мы же в одной группе учимся.
Всегда финансовые вопросы. Что ещё во все времена будоражило человечество? Власть, любовь и деньги.
Мы снова целовались. И опять, казалось, так долго, что в какой-то миг, оторвавшись, я не смогла не спросить:
– Тебе не пора?
– Мне давно уже пора, – известил Пересвет и продолжил изучать руками мою спину и бёдра. А я так увлеклась процессом и его спиной под рубашкой (а сердце-то как колотилось!), что и к подушке передумала торопиться.
Но тут в замочную скважину со скрежетом проник ключ. Кто-то совершал уверенную попытку открыть дверь. Полагаю, мы оба, не сговариваясь, решили, что явился Дубинин, и оказались на приличном расстоянии друг от друга.
Но в комнате вскоре появился Ратмир. Он строго посмотрел на меня. Не стал желать здоровья, вместо того вопросил:
– Где мои десять гривен?
Я открыла рот и издала невнятный звук. Вслед за чем в окружающем мире возникли ещё более невнятные звуки. Это у Дельца зазвонил сотовый. Он отвлёкся, а мне предоставилась возможность смотаться.
Лучезара с безотрадным выражением на лице сидела за столом и лениво листала книгу. Ну, журналов-то нет. Все я повыкидывала. И те, что она покупала, тоже. Настроение подходящее выдалось. И не стану покупать. Привыкай, Верещагина!
Она подняла глаза. Как и Ратмир, не стала тратиться на пожелания здоровья:
– Ты купила еды?
Не хочу разговаривать с теми, кто с меня требует. Скинула одежду и залезла под одеяло. Лучезара посмотрела жалобно:
– Я догрызла последние сушки.
– Угу, – промычала я, – наколдуй жареной картошки.
– Это в сказках. Там, где скатерть-самобранка.
– А у нас скатерть-самовыбранка. Ты к ней – с претензией, а она тебя так выбранит, мало не покажется.
Я замолчала и сразу стала проваливаться в сон. Лучезара продолжила давить на жалость:
– Вы с Дубининым меня ненавидите.
– Не трогай Дубинина.
– Это не я его. Это он меня. Приходил, сильно ругался.
Я открыла глаза и подняла голову:
– Когда?
– Недавно.
– Зачем ты ему открыла? Мы же договаривались!
– Я не собиралась открывать. Сначала он долго стучался. Затем заорал: «Отворяй, сволота, пока я дверь не вынес! Я знаю, что ты там!» Догадалась, что ты ему всё рассказала. Ты же от него ничего не скрываешь.
– Скрываю, – проинформировала я, – отдельные факты.
«Отворяй, сволота!» – очень не похоже на Милорада. Впрочем, он в последнее время сам на себя не похож. Всё навалилось. И неудачные опыты друзей-изобретателей, о которых мне недавно стало известно, и Лучезарины проделки, и Гуляевские угрозы.
– Но, видимо, не этот.
– И? – потребовала я продолжения.
– Он на меня так кричал! Пообещал, что если ты пострадаешь, он мне устроит утро стрелецкой казни.
– Поделом, – выдохнула я и улеглась лицом к стене.
Не торопясь народилась мысль: а вдруг Лучезара от обиды и голода мне ещё рога нарастит? А что воображение? Оно молчало, ведь я тут же уснула, не успев додумать до конца.
Глава III
Спала я крепко. Долго. Ещё бы не просыпаться во время превращений. Но тут должна сказать слова искренней благодарности Лучезаре (хотя и не скажу): она подскакивала ко мне и держала за руку. Помогало. Боли почти не чувствовалось. Я спросила:
– Ты, что, ещё и лекарствуешь?
– Ой, нет! Я навредить могу. Здесь другой фактор работает. Раз я напортачила, я и облегчаю. Получается у меня.
Из пояснения я ничего не поняла, но подумала, что облегчение страданий – дополнительный довод в пользу ведьмы в споре с Милорадом. Он, скорее всего, прав: она меня использует. Почему бы мне не делать то же самое? А разговор о Лучезаре у нас с братцем ещё зайдёт, я уверена.
Утром я не пошла на учёбу. На этот день мне назначили осмотр в лечебнице на Острове. Я давно его ждала. Полагала, что посещать Чародейного лекаря придётся чаще. Но прошло почти полтора месяца до того, как меня вызвали.
Аппетита не обнаруживалось, но бурчание в животе у Лучезары подтолкнуло к тому, чтобы спуститься вниз и купить блинчики у торговки. Она готовила их прямо на улице на специальной жаровне. Добавляла разные начинки по вкусу клиента. За мной в очередь встали сектанты. Сейчас они не приставали с пропагандой своей религиозной позиции. Может, в связи с тем, что жизнь продолжалась и в двухсотом году, появился повод для переосмысления.
Когда румяная торговка, беспрестанно нахваливая свой товар, жарила четвёртый из заказанных мною блинчиков, на крыльце общежития появились оба Забытых и Ратмир. Сектанты почему-то сразу исчезли. Запахом что ли насытились? Делец вскоре занял их место и начал: