Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 3 из 6



Будет существовать, пока не под властью. Только если человек может уйти, он может остаться. Незачем сетовать, что без кого-то присоединишься к лежащим на островке за гибеллинскими зубцами, ограничивать своей болью другую свободу. Даже назвать имя происходящего нечестно: вот я тебя как – из чего подразумевается, что и тебе меня нужно совершенно обязательно. Но обязательно – лишь переулок, где руками не развести.

От острова к острову по отражениям звезд. Ракушки и соль точат знаки пути. Пригороды касаются воды не стеной, а валунами. Свет разноцветных домов, каменные кресла, сети ракушек. Тишина оборвавшегося каната.

Штукатурка обваливается, на столе накапливается пыль. Прихорашиваться некогда. С радостью моет посуду в другом доме, забыв, как надоело это в своём. Торопится. Не найти дом – номера перепутаны. Не отправить почту. Но торопливость невозможна, тут ни колес, ни даже копыт, только самому, только пеший ход. Внезапно продолжающийся водой. Торопиться в краске и голосе. Водой, торопящейся внутри себя, оставаясь.

Потолки крыты изнутри рыбьей чешуей. Колонны встают на цыпочки. Философия – три девушки в мини-платьях. Рояли лодок. Голова Митридата Понтийского, торс времен Адриана, ломбардский дракон XV века, а вместе святой Теодор. Никакой подгонки под идеал – от неё и остаются только с идеалом. Отражения не помещаются в каналах. Море размечено деревом.

Многие пытались подражать. Городу на севере выйти из строя начальство не позволило, а люди не успели. Нет в нём личных мостов, да и каналов немного. В городе на востоке дома повернулись к воде спиной, продавая лицо на улице – тут никакими садами не помочь.

Тому, кто готов граничить с непостоянным, всё годится для мостов – камень, взгляд, дерево, прикосновение, сталь, вода, старая рубашка, воздух. Твердая вода, пришедшая из огня, принимает все формы и все цвета. Помогает уметь любить то, чему до нас нет никакого дела. Иначе не вырасти к повороту навстречу. Черноносый носильщик, мираж вставшей воды, боль радости.

Не будем касаться кирпичного сердца в портике на сализада дель Пиньятер. Попробуем сами. Книжный на улице убийц. Есть мост у греков, есть и у дьявола. Набережная честной женщины тоже есть, но очень маленькая и неинтересная. Ведьмы отвязывают ночью лодки и плывут в Александрию к Мелиссе и Жюстин. Люди создают город, потом город начинает создавать людей. Любовь так же.

Полоса окон между морем и небом. Вода вдали сливается с воздухом, город висит. Рисуя по небу карандашами колоколен. Сепией сепии. Плывущий городом строит его в себе.

РЕГЕНСБУРГ





И отделили они от себя своё стремление вверх и назвали богом. Может быть, кому-то и помогало, пока взрослели. А потом стало всё больше мешать. Но нечего и человеку вставать в центр, мнить себя царем людей или природы. Пусть место останется свободным, готовым принять, но не оставить, остающееся – мертво. Пусть сегодня город, живой город, город – король.

Дерево, высохнув, стало лицами, руками, костями домов. Выступая резным трюмо из стены над улицей. С дудочкой у окна. Складками платья и улыбкой вокруг балкона. Вверх, сужая окна, увеличивая их число. Теснясь этажами навстречу через улицу. Клиньями неба. Темной гладью деревянной двери среди ряби камня, собиравшего дождь и ветер. Башенками по диагоналям фронтона, за которыми ребро крыши. Круглый эркер на боку церкви, с широкими окнами дома. Но под ними узлы высоких причёсок и шлемы. Под ногами львы, и под башнями львы, над головами зонтики городов. Святого держит пучеглазый карлик, а рыцарь спокойно стоит на уступе, опираясь на щит. Вот он – город. Честный своим присутствием, своей полнотой. Как человек. Если и верить – человеку, городу, реке. Но это не вера, это доверие, к которому совсем другой путь.

Жилые живые берёгшие высотой башни серого камня, где почти нет различия между комнатой и лестницей – в семь и девять этажей, не увидеть с соседней улицы, так улица узка. Башня на ней вместе с домами, плечом к плечу. Но башня там, а они здесь. Вера – то, к чему человек обращается, когда не в силах с чем-то справиться сам, и в то же время предпочитает иллюзорное решение отсутствию решения. Не честнее ли – не сильнее ли – не плодотворнее ли для будущего – сказать себе, что решения нет?

Колодец устал, он готов поддерживать локти, но вода пусть пока побудет в другом месте. Устои моста, каменные корабли, режущие реку. Крестоносцы шли на Восток по чуть заметному горбу. Если ты купишь аметист, тебе подарят зуб древней акулы. Охранявшая башня – теперь жилой дом. Стена выпятила живот. Дом прорастает из дома. Если камень, собирая происходящее около него, не крошится, он чернеет. Где закончить рост окна, чтобы оно не пробило крышу? Вера – путь наименьшего сопротивления при формировании ценностей, следование готовым ответам вместо выработки решения в каждом конкретном случае на свою ответственность. Человек – где поиск. В ненадёжности. Где ничего не гарантировано – ни подсказка свыше, ни спасение (ни вечное, ни даже временное).

Тяжелой римской кладкой, годной для основания Колизея. Порта Претория, Кастра Регина. Но над ней – окно с цветами. Христианство помогало расти, когда женщина не считалась человеком, а человека-мужчину было позволительно убивать на арене цирка. Оно внесло долю в формирование индивидуализма – хотя бы через представление о личной ответственности человека перед богом. Но, способствуя взрослению, оно не согласилось с ним и не повзрослело само.

Остротой домов. Чешуёй черепиц и окон в пять рядов на скатах. Надгробные плиты, вставшие вертикально в стене. Худая бронза музыки. Кому так и тащить на спине колонну. Кому танцевать даже под тяжестью. Маленькими колоннами держать ширину окна. Окнам там, наверху, не нужно стекло. Ни к чему штукатурка, хватит плюща. Странная уверенность верующего в том, что вне веры невозможно никакое движение за сферу непосредственных материальных интересов. Нигде кроме, как в Моссельпроме. Человек идет к интересному или помогает близкому сам, независимо от ощущения над ним руки Верховного Поводыря. Возможно, без этой руки у него получится лучше.

Потолком в волнах. Листьями по каменным узлам оград. Осторожно открываясь узостью окон. Удивлённым оленем над входом. В доме тоже живёт путь вверх. Только различие окон и их несимметричная разбросанность по фасаду выдаёт древность. Или она чуть выглянет камнем из-под штукатурки. Если заранее известен объект веры и заранее предполагается, что он как-то всё устроит, какой здесь свободный поиск? А если всё устраивать и решать самому человеку (конечно, не одному, а с другими людьми, но без упрощающих отсылок вверх) – в кого эта вера, кроме тех, кто рядом? Пусть у Голиафа копьё в четыре этажа, Давид уже поднимает камень. Библия – интересный литературный памятник, вобравший в себя опыт не одной сотни людей. Но сколько можно пересказывать одно и то же?

От осторожных круглых окон спокойной стены Ульриха – к Якобу. Где крылатые динозавры с завязанными узлом хвостами. Львиные головы с косами-рыбами, за которые держится человек сзади. Клювоголовые звери. Толстомордые коты над капителями колонн портала, а под ними люди-птицы со сложенными на груди руками. Из голов колпаками шутов вырастают цветы. Лица столь серьёзны, что не удержаться от улыбки. Даже драконы улыбаются. Окна-венки, цепи, корзины. Волнами узлов по стволам. На границах нефов смотрят с высоты колонн голуби в кольчугах перьев, коты, совы с человеческими лицами, лица без тел, дельфиноносые чудища, бородачи, похожих нет. Бог не нужен для всего этого, достаточно мира в его кружащем голову разнообразии. Вера упрощает мир. Если за каждым предметом и действием – бог (подсознание, материальный интерес, пришельцы из космоса – любая универсальная причина), предметы и действия тем самым обесцвечиваются и редуцируются. Да они и обижаются на смотрящего сквозь них, закрываются от него. Открываясь тому, кто готов говорить с ними как с индивидуальностями, не сводимыми к чему-то далее.