Страница 5 из 36
Впервые о ее странности я задумалась в возрасте пяти лет. Это случилось в день моего рождения, когда в арендованном по этому случаю кафе, собралась целая толпа гостей, желающих поздравить меня с первым маленьким юбилеем и подарить свои подарки. В тот день меня нарядили как настоящую принцессу, не забыв нацепить на голову корону. Всем нравилось то, как я выгляжу, кроме моей сестры, которая раз за разом приставала ко мне и говорила, что все принцессы – маленькие глупые идиотки. Тогда я смотрела на нее удивленно, но ничего на это не отвечала, считая, что она наверно просто смотрит не те мультики и стоит ей показать парочку таких, где принцессы совсем другие – добрые, умные и красивые.
Позже, когда ей было двенадцать, а мне восемь, она пришла домой с зелеными волосами и татуировкой в половину руки. Маму тогда чуть не хватил инфаркт. Она даже осела на стул, который стоял в коридоре, держась за сердце. Благо все тогда обошлось хорошо и тату оказалось чьим-то умелым художеством, нарисованным легкими смывающимися чернилами, а волосы были окрашены самой обычной краской из баллончика, которую рекламировали тогда на каждом углу, как чудодейственное средство.
В четырнадцать она решила стать неформалкой. Стала слушать тяжелый рок, носить огромные ботинки и проколола себе пупок. Хотела сделать еще три дырки в ушах и две в брови, но папа тогда сказал, что не пустит ее домой. Она как всегда разоралась и выдала нам, что сама уйдет из дома жить под мост со своими новыми друзьями. Что там были за друзья, я так и не узнала, а потому решила, что дружит она с кикиморами и лешими.
Через полгода скандал повторился. Тогда сестра, запугав меня тем, что расскажет всей школе о том, какой мальчик мне нравится, собрала все свои любимые вещи из нашей общей с ней комнаты и таки ушла из дома. Нашли ее спустя два дня с новыми проколами на теле, грязными волосами и дурно пахнущую. В ответ на упреки она сказала, что мой папа ей не отец, что, в общем-то, являлось в некоторой степени правдой, и что она не собирается его слушаться, а потом заперлась в нашей комнате на остаток дня и громко слушала музыку. Мне же было приказано караулить ее у окна, так как жили мы на втором этаже, и она с легкостью могла улизнуть. Но делать она этого больше не стала. Более того, позже сняла весь пирсинг и вновь превратилась в саму себя – мою нервную сестричку Киру.
Сестра вообще всегда имела вид довольно обозленный и обиженный. Ей не нравилось буквально все. Начиная от того, как я разговариваю, заканчивая тем, какой освежитель воздуха стоит в нашей ванной комнате. Она всегда повторяла, что в этой семье никто ее не понимает и не любит, а потому в восемнадцать лет успешно поступила в университет за тридевять земель от нас и съехала. Правда звонить не прекращала. Могла, конечно, долго не отвечать на звонки, но потом обязательно перезванивала и становилась на какое-то время даже похожей на адекватного человека. Наверное, скучала.
Когда же настал и мой черед выпускаться со школы и идти в одиночное плаванье, я совершила рискованный поступок и подала документы в тот же вуз, что и Кира. Так мы вновь оказались в одном городе, хоть и не под одной крышей. Вместе с ней снимать квартиру она мне не позволила, хотя отношения наши со временем и потеплели настолько, что теперь она хотела, чтобы именно я была ее подружкой невесты. Но на самом деле я скорее склонялась к мысли о том, что у нее просто не было подруг-девушек. Раньше, по крайней мере, я замечала ее лишь в компании парней. И то очень редко. Меня она с ними никогда не знакомила. Считала, что не место такой мелюзге, как я, в ее тусовке.
И с женихом меня знакомить она тоже желанием не горела. Как и вообще показывать его кому бы то ни было до свадьбы, до которой времени было в совокупности в пять раз больше, чем тот срок, в течение которого они встречались.