Marauders

Но и он, наконец, замолкает. Берет вещи и уходит в душ, всё также с притворной воодушевленностью обещая скоро вернуться.

— Кстати, нам лучше не попадаться на глаза Лили, — произнес Джеймс, выходя из душа в чистой одежде и запотевших очках, — Марлин сказала, Лили вытрясла у Флитвика список предварительных вопросов к ЖАБА, поэтому покоя не даст, пока мы их не вызубрим.

Он снимает с себя очки и заклинанием прочищает их. Нацепив очки на нос, он снова окинул спальню неспокойным взглядом.

— Вы же не хотите потратить день воскресения на зубрежку Чар? — неестественно широко усмехается он. — Так что лучший вариант — свалить в Хогсмид. Так далеко она нас не пойдет искать.

Первый реагирует Сириус. Он лениво спускает ноги с кровати и ставит гитару на пол, навалив её грифом на тумбочку.

— Отлично! — воодушевился Джеймс. — Первый уже готов!

— Не хочу никуда идти, — глухо отзывается Сириус, глядя на друга тяжелым нечитаемым взглядом.

Ремус только сейчас обратил внимание, что глаза Сириуса, обычно выразительные и ярко-серые, вдруг стали темными, почти черными, лишь слабые металлические отблески виднелись. От этого взгляда, даже направленного в другую сторону, что-то неприятно напрягалось внутри, и Ремус вновь перевел глаза на фото.

— Да ладно, Сириус! В самом деле, не сидеть же в спальне весь день!

— Почему — нет? Если мне этого хочется, — безразлично произносит Сириус.

Но Джеймс не отступает, и снова выдает ему десяток аргументов, чтобы выйти на улицу.

— Мерлин, Сохатый, посмотри на нас, — с нотками раздражения бросает ему Сириус. — Хочешь идти гулять в такой траурной обстановке?

Ремус переводит на него болезненный взгляд, задаваясь вопросом — по кому же траур у Сириуса. Он не знал, что там у них случилось с Софией. Как рассказывал ему Джеймс, она решила вернуться к своему бывшему парню и уехала во Францию. Ремусу всё это казалось полным бредом. Хотя он и не ощущал никаких эмоций по этому поводу, только не сейчас, не в его состоянии. Ему, в общем-то, всё это было абсолютно безразлично.

— Ну… с чего-то надо начинать, — настойчиво говорит Джеймс, но уже без тени улыбки. — Мы всегда по воскресеньям гулять ходили. Не будем нарушать традицию.

— Да все традиции уже давно к черту полетели. Когда одна умерла, а другая свалила, — со злостью произносит Сириус.

Джеймс с шумом вдыхает, и в комнате повисает тишина. Даже скрип пера Северуса прекращается.

А Ремус не сводит воспаленных глаз с Сириуса. Гнева он не испытывает, только колоссальное раздражение, свербящее под кожей.

— Действительно, это же почти одно и то же, — с отвращением произносит Ремус, вставая со своей кровати и широким шагом направляясь к двери.

Его больно ранят такие слова, сказанные, будто невзначай, будто поставленные в один ряд. Будто Эшли и правда просто «свалила», а не покинула его навсегда.

София хотя бы жива, а значит, всё можно поправить. Всё можно изменить.

А вот Эшли мертва. И ничего с этим не сделаешь. Он её уже не вернет. Никогда в жизнь больше не сможет увидеть её и услышать. Не сможет за руку взять и обнять. Не сможет вдохнуть запах летних цветов от её волос.

Да он бы всё на свете отдал, и даже жизнь свою, лишь бы Эшли была жива и уехала от него далеко-далеко к своему бывшему парню.

— Прости, Рем… я…

Он не обращает внимания на сдавленный голос Сириуса, и выходит из спальни, даже не повернувшись к другу.

В комнате невозможно находиться. Слишком большая концентрация напряжения и гнетущей атмосферы. Скоро даже Джеймс не справится, и их круглая спальня просто развалится на части, не выдержав напора горя и тоски, исходящих от её обитателей.

***

Он сидел на одной из скамеек возле черного озера, где еще не так давно они развлекались с Эшли, бросая камушки по воде, когда услышал позади знакомый голос.

— Ремус, я не помешаю?

Он только мотнул головой и бросил короткий взгляд на Дебору. Кажется, она единственная, кто еще не подходил к нему с бесполезными словами утешения. Хотя, казалось бы, за эти три недели выразить свое сочувствие и пожалеть его успел весь Хогвартс.

Белби села рядом с ним, напряженно глядя вперед и сжимая пальцами какую-то книгу, положив её на колени. Она не спешила начать разговор, да и Ремус молчал. Ему казалось, за эти дни он совсем разучился разговаривать.

— Тебе, наверное, уже не раз это говорили, — произнесла Белби, повернув голову к нему, — но… мне правда жаль, что всё так вышло.

Бесполезные, бесполезные слова, которые ничего не исправят и не вернут Эшли к жизни. Но Ремус кивает, скривив губы, то ли в подобие улыбки, то ли в гримасе боли. И Белби сразу опускает взгляд и отворачивается.

Джеймс не соврал. Погода и правда прекрасная. Не часто в Англии можно насладиться солнечными и теплыми днями, пока еще нет влажности и холодных ветров.

Жаль, Эшли уже не сможет насладиться такими днями. Она бы его обязательно вытащила на улицу, погулять возле озера, чтобы рассказать очередную историю о чудовище, живущем в уиндермирском озере.

— Я… я хотела сказать, что ты совершаешь ошибку, — произнесла Дебора, вырывая его из раздумий.

Ремус поднял на нее взгляд, полный скептицизма и безразличия.

— Ты всю жизнь боролся с существом внутри себя, — уже гораздо увереннее начала говорить она. — Тебе всегда говорили, что это плохо, что оборотень — это чистое зло. Но это не так.

— Неужели? — усмехается Ремус.

Он не ожидал столь резкой смены разговора, привыкнув слушать исключительно слова о сожалении. И такое заявление отдалось истеричным смешком где-то глубоко внутри него.

— Да, не так. Только последние пару веков нам внушают ужас и советуют опасаться оборотней. А самим оборотням внушают отвращение к себе. А всё из-за страха. Потому что оборотни сильнее, выносливее, и зачастую умнее.

Ремус вновь с холодом в глазах усмехнулся, но Белби продолжила, чуть повысив голос.

— Я говорю не про тех оборотней, которые сейчас нападают на невинных людей. А про тех оборотней, которые жили в магическом мире наравне с волшебниками еще пять сотен лет назад. Именно тогда появились первые гонения в их сторону.

— И что ты предлагаешь? — оборвал ее Ремус не в настроении слушать лекцию по истории магии.

— Ты должен принять себя таким, какой ты есть, — с непоколебимой уверенностью в голосе произнесла она. — Ты без всяких зелий способен контролировать себя и свою сущность. Но тебе её необходимо принять. А пока ты жалеешь себя, пока ненавидишь то, что внутри, этого никогда не добиться. И даже противоядие тут не поможет.

Ремус смотрел на нее безразличным взглядом, чувствуя, как вяло шевелятся мысли в его голове, не соображая, что хочет донести до него Белби.

— Да, я понимаю, наверное, это чертовски обидно. Почему именно тебя укусили? Почему именно ты? Ведь ты, именно ты, не сделал ничего плохо. Так же нечестно. Но, как верно заметил один твой друг, жизнь вообще не справедлива, — Белби говорила, с трудом скрывая какую-то личную обиду в голосе, и Ремус даже вдруг забыл о своей беде на мгновение, вглядываясь в её лицо. — И надо учиться с этим жить. Потому что по-другому нельзя.

Ремус не собирался мириться со своей сущностью. Он прекрасно знал, что он — зло в чистом виде, и единственное, что ему может помочь, это полнейшая изоляция от нормальных людей.

Но Белби продолжала упрямо говорить:

— А ты вместо этого изо всех сил сопротивляешься, только усугубляя положение. Все твои страдания исключительно от того, что внутри тебя идет бесконечная борьба. Но это можно исправить. Вы должны стать одним целым. Вы уже им являетесь. Но тебе надо быть сильнее него и взять его под контроль. А это возможно только тогда, когда ты примешь себя.

Не дождавшись хоть какого-то ответа или реакции, Белби выдохнула и произнесла:

— Думаю, ты не понаслышке знаешь о Сивом. Он способен себя контролировать в полнолуния без всяких противоядий. Потому что принял себя и сроднился со своим волком. Да, то, в каких целях он использует свою силу и способности, ужасно. Но это доказательство того, что это возможно. И ты не только будешь чувствовать полную гармонию с собой, пройдут болезненные ощущения при трансформации, ты не будешь мучиться, ожидая полнолуния, и…