Страница 14 из 109
Эрмелинда и капеллан едва не зарыдали от умиления, когда Филипп торжественно заявил: "Я хочу стать таким же, как Парсифаль!" - "Да, да, мой мальчик,- отвечала мать,- ты станешь таким же могучим и чистым, почти святым!" Она на радостях дала миннезингеру целый талер и осушила вместе с капелланом бутылку лучшего франконского вина. Филиппу снилось в ту ночь, что он преследует прекрасную Кундри, поспешно убегающую от него. Он почти уже догоняет ее и готовится поразить своим золотым лучом, но волшебница скрывается в лесу. Филипп настигает ее, и та, ничком припав к земле, молит о пощаде. Занеся над нею меч, Филипп велит ей повернуться - он хочет увидеть ее лицо. Она оборачивается, и Филипп видит перед собой жену дровосека. Она улыбается ему прельстительной улыбкой, потом встает, сбрасывает одежду и притягивает Филиппа к себе.
Капеллан, выслушав его исповедь, дал ему двадцать ударов розгой и на целый день посадил мальчика на хлеб и воду.
Прошли годы. Но время от времени снова и снова возникал перед ним прельстительный образ смуглой скуластой женщины с длинными - чуть не до самых висков - глазами. И стоило лишь появиться этому видению, как Филипп терял с таким трудом приобретенную власть над собой и своими чувствами и становился слабодушен и похотлив. Устоять перед этой новой силой было невозможно. По совету капеллана Филипп часами не слезал с седла, загоняя по полдюжины лошадей в день, подолгу сидел в ледяной воде и далеко обходил лес, где стояла хижина дровосека. Все было напрасно. Сладострастные видения становились лишь отчетливей и ярче. Филипп ощущал непреодолимое желание найти искусительницу, овладеть ею на охапке соломы.
- Сам сатана,- говорил ему капеллан,- морочит тебя, и женщины эти с татарскими лицами суть порождения сатаны. Дьявол замыслил погубить тебя и не отступится от своего намерения. В день, когда ты уступишь искушению, эти бесы, принявшие обличье женщин - а я не сомневаюсь, что это не женщины из плоти и крови,- эти дьяволицы вонзят в тебя свои когти и поволокут в преисподнюю. Берегись их, Филипп, берегись их и не давай себе самомалейшего послабления. Неустанно умерщвляй свою плоть - только тогда осенит твою душу вожделенный покой.
Много способов было перепробовано, а помогла Филиппу власяница. Только когда жесткое вервие с вплетенными в него железными нитями туго обвило его тело, расточились бесы, и окровавленный, изнемогший, но торжествующий Филипп воскликнул: "Ты победил, Парсифаль!"
Счастье еще, что такие женщины, как дровосекова жена, нечасто попадались в Германии. Только шесть раз встречались ему подобные лица за те пять лет, что предшествовали его посвящению в рыцари. В тот торжественный день он, дабы укрепить свой дух, дал в присутствии самого князя-кардинала Вюрцбурга, возведшего юношу в рыцарское достоинство, обет хранить целомудрие до своей женитьбы.
А парусник Гольденфингена плыл между тем против течения, но нестерпимый запах паленого застрял, казалось, в ноздрях.
- Ненавижу ведьм,- бормотал Филипп,- ненавижу этих исчадий тьмы: все они домогаются меня, все они созданы мне на погибель... Матерь Божья Зодденхеймская,- оборвал он сам себя,- что за чушь я несу?!
- Вряд ли я ошибся,- заметил стоявший рядом Гольденфинген.- Это сжигали ведьму, из-за ее козней погибло трое детей.
- Что ж, туда ей и дорога,- отозвался Филипп.
Уже близился вечер, когда судно пристало к берегу невдалеке от того места, где Лерх впадает в Дунай. Отсюда до Аугсбурга оставалось не более четверти дневного перехода.
- Настоятельно советую вам заночевать в "Трех подковах",- повторил Гольденфинген.- До моего постоялого двора рукой подать.
- Так я и сделаю,- отвечал Филипп, чтобы не обижать моряка.
- Поклонитесь от меня старику и моей ненаглядной Берте! - крикнул тот ему вслед.- Передайте, что назад буду месяца через два. Счастливого пути, сударь! Храни вас бог!
На этот раз у Гуттена под седлом был его любимый жеребец Лютеций, и, чуть только Филипп разобрал поводья, тот радостно заржал и размашистой рысью понес хозяина на юг под нежарким, клонившимся к закату майским солнышком. Сверху безмятежно синело небо, слева катила свои воды река, а справа плавными волнами простирался зеленый луг, вскоре сменившийся пшеничным полем и небольшим леском. Жеребец неожиданно пошел галопом, но Филипп, гневно вскрикнув, осадил его. Уже смеркалось, когда впереди появились очертания нескольких домиков. "Должно быть, это и есть деревушка Гольденфингена,- подумал Филипп.- Пора поужинать и передохнуть".
Чуть в стороне, на самом берегу Лерха, стоял добротный дом о трех этажах и под черепичной крышей. На вывеске были изображены три подковы. Бодрый старик, в котором Филипп признал Гольденфингена-отца, встретил гостя весьма радушно.
- Добро пожаловать, ваша милость! Пожалуйте в дом, а о вашей лошадке не беспокойтесь. Располагайтесь, а я отведу ее на конюшню и тотчас вернусь. У нас сегодня на ужин суп из бычьих хвостов и кабанья нога.
Из-за горизонта выплыла полная луна. У самых дверей конюшни жеребец ни с того ни с сего заржал и заупрямился. "Что за дьявол в него вселился? - с сердитым недоумением подумал Филипп.- Как только сошли на берег, прямо сам не свой".
Только после того, как он несколько раз сильно дернул за узду, Лютеций подчинился и вошел в стойло.
- Не тревожьтесь, ваша милость,- успокоил его старик.- После долгого плаванья с ними такое случается. Начинают тосковать по звездному небу и по плавному ходу вод: стоишь себе, а река сама тебя несет. У меня сын точь-в-точь такой...
Филипп хотел было сказать, что отлично знает его сына, но, верный своим правилам, смолчал и вошел в дом.
В просторной пустой комнате стояли четыре сосновых стола; уютно потрескивали в очаге поленья. Широкая деревянная, чисто вымытая и до блеска выскобленная лестница, суля покой и отдых, вела наверх, в комнаты для проезжающих; Филипп почувствовал, что устал и проголодался. Он уселся за ближайший к очагу стол, откинул голову, прижавшись затылком к обшитой дубом стене, закрыл глаза и погрузился в блаженное оцепенение.
Тихий голос разогнал его дремоту: