Страница 10 из 109
Защитники Вены выдержали натиск турок, хотя иногда войскам султана удавалось ворваться в город и завязать бой на улицах. Когда же пошли осенние дожди, Сулейман снял осаду и ушел в Венгрию, уведомив противника, что "хотел лишь встретиться в честном поединке с эрцгерцогом, а не штурмовать его столицу".
- Так я тебе и поверил! - гремел на крепостной стене Фердинанд.- Ты убираешься восвояси, ибо не сумел совладать с нами и к тому же прознал, что император высадился в Генуе. Уноси ноги, дурак!
Гуттен с отрядом конницы выехал за городские ворота преследовать уходящего врага. Под началом у него были необстрелянные новобранцы не старше двадцати лет, отважные на турнирах, а не в бою, разившие до сих пор не живых турок, а грубо сколоченные чучела (за неточный удар юнцов наказывали розгами). Гуттен достиг высокого совершенства в этих забавах, хоть в битве при Павии выполнял обязанности не оруженосца, а пажа, почему и "глядел на быка из-за барьера", как говаривал эрцгерцог, вспоминая испанскую поговорку. Филипп наравне с другими знатными людьми владел кастильским наречием, звучавшим в его германских устах чересчур гортанно. Испания пришлась ему по сердцу: восьмилетним мальчиком он впервые побывал там в свите юноши-короля. Испанцы привлекали его живым нравом; залитые ярким солнечным светом поля радовали глаз, ибо Филипп вдосталь натерпелся во Фландрии от промозглой сырости и туманов. Там он был не то пажом обоих принцев, не то их слугой, не то другом. Император особенно благоволил к нему. "Мне довольно того, что ты носишь имя моего отца",- не раз милостиво говаривал он. Филипп питал к Карлу Пятому почтительную любовь и преклонялся перед эрцгерцогом. Благодаря своей близости к императорской фамилии он и стал личным гонцом государя и сломя голову скакал с его посланиями из Толедо в Вену, из Брюсселя в Севилью.
Андалусия пленила его памятниками мавританского владычества и апельсиновыми рощами; этот край казался ему прекраснейшим на земле, а апельсины - плодами райских кущ. Когда их присылали ко двору, он всеми правдами и неправдами ухитрялся выпросить мешок апельсинов и, наслаждаясь, поедал их чуть ли не вместе с кожурой. Однажды в Малаге он вместе с другими молодыми придворными забрел в некое подозрительное заведение, и хозяин со всеми ужимками и поклонами, присущими своднику, спросил, что доставит ему наибольшее удовольствие. "Полдюжины апельсинов,- ответствовал Филипп, причем глаза его загорелись,- полдюжины апельсинов побольше и послаще". Хозяин, решив, что угадал его сокровенное желание, вышел и через минуту вернулся, ведя за собой шесть пышнотелых белокурых красоток, но Гуттен в смущении и гневе выбежал вон. Он считал себя рыцарем Святого Грааля, вторым Парсифалем, могучим и целомудренным.
Если ему и не суждено затвориться в монашеской обители, он взойдет на брачное ложе незапятнанным. Из уст самого государя он слышал, что неумеренность страстей есть первопричина всех зол, хотя злые языки поговаривали, что в Брюсселе живет побочная дочь императора по имени Маргарита. Гуттен знал, что король французский потерпел поражение в битве при Павии из-за своей чрезмерной склонности к плотским радостям. Всему свету известная доблесть, воинское искусство и верность долгу янычар которые детьми были когда-то похищены у родителей и воспитаны в магометанском законе - зиждутся на том, что они целомудренны, как пустынники.
Отряд Гуттена преследовал врага. Над полем недавней битвы звучали стоны раненых, воздух был пропитан смрадом от сотен разлагавшихся лошадиных туш; пороховой дым перемешивался с туманной дымкой, но кони бежали резво и бодро.
Всадник в доспехах с серебряной насечкой тревожно крикнул:
- Янычары!
И вправду: притаившаяся за холмом сотня янычар, ощетинившихся ятаганами, ринулась на кавалеристов...
Гуттен пришел в себя глубокой ночью оттого, что кто-то обшаривал его платье. Он застонал. Склонившийся над ним янычар произнес по-испански:
- Разрази меня гром! Так ты еще жив?! Ну ничего, это ненадолго. Молись Христу или Магомету, молокосос, пришел твой смертный час.
Гуттен сумел приподняться и отвечал по-испански же:
- Пощади. Тебе дадут за меня изрядный выкуп. Я приближенный эрцгерцога Фердинанда.
- Разрази меня гром! - повторил тот.- Подумать только: этот козлик умеет блеять на кастильский манер! Не позволено ли будет мне осведомиться,продолжал он хрипло и пьяно, снимая тем временем шлем с головы Филиппа,откуда это узнал язык Марии Сладчайшей такой голубоглазый и белобрысый сосунок?
- Ты испанец? - с надеждой спросил Гуттен.
- Ну разумеется! В какой еще стране умеют так затейливо сплетать слова?
- Как же ты попал к язычникам и почему на тебе одежда янычара?
- Ветер судьбы занесет иной раз и к дьяволу в пасть,- не без грусти отвечал тот.- Мне было всего восемь лет...
- В восемь лет и я впервые побывал в Кастилии. Янычар задумчиво продолжал:
- Я играл на берегу моря с двумя другими мальчишками... Это было там, в Малаге.
- Прекрасный город! Знал бы ты, какое забавное происшествие вышло у меня в квартале Лос-Перчелес...
- Ты бывал в Лос-Перчелес? - радостно воскликнул янычар.- Я жил там с матерью, потаскухой по ремеслу и призванию... Не смей перебивать меня, не то я живо превращу петушка в каплуна! Дай-ка я сниму с тебя твои латы, а наперед знай, что это никудышная защита от нашего оружия.
- А где мои товарищи?
- Половина перебита, другую взяли в плен. Султан потребует с них выкуп, если, конечно, у них найдется золото. Ты богат?
- Ни гроша за душой.
- Тогда прощайся с жизнью.
- Повремени немного, приятель, я думаю, мы с тобой сговоримся.
- Куда ты клонишь?
- Я мог бы помочь тебе вернуться к прежней жизни... Янычар презрительно хмыкнул.
- Думаешь, мне плохо живется в Турции? Если бы тебе пришлось побывать в Стамбуле, ты мигом бы понял, что Толедо рядом с ним - настоящая дыра. Да и Вена не лучше. Конечно, все кругом чужое... Я ведь начал тебе рассказывать: в восемь лет берберийские пираты похитили меня и продали на невольничьем рынке в Константинополе. Я был паренек смышленый, веселого нрава, крепкий - начнем, бывало, бороться, я всех клал на лопатки,- и выучился лопотать на разных языках не хуже иного купца. По всему по этому мой первый хозяин, смотритель гарема, Великий Евнух и решил отдать меня в янычары. Старый лис не ошибся: в очень краткий срок я сумел превзойти всех своих товарищей. Мне и двадцати лет не исполнилось, а я уже замечен султаном, стал его личным телохранителем...