Страница 81 из 99
Но женщина ничем не возмущалась. Направляясь по шоссе имени Рузвельта на юг, крайне смутно представляя себе, в какую точку огромного Бруклина моей клиентке нужно попасть, я знал куда более важные вещи, чем место расположения какого-то дурацкого госпиталя. Я знал, что моя пассажирка -психиатр из Хьюстона. Что в Нью-Йорк она прилетела всего на один день (т.е. времени жаловаться на таксиста у нее нет) и, наконец, что ей нужна квитанция! Эта врачиха не только не знала Нью-Йорка, но еще и собиралась платить мне чужими деньгами, и яс чистой совестью несся по самому длинному маршруту -- по Кольцевой дороге! 4.
Когда я разыскал госпиталь, на счетчике уже было больше, чем я заработал бы, получив пассажира в Кеннеди... Деньги, естественно, в этот день сделались легко и быстро, и часам к восьми вечера я уже вернулся домой.
Увидев меня в дверях в такое необычное время, жена побледнела, как полотно, но тут же по выражению моего лица поняла, что ничего плохого не случилось... Я быстренько принял душ, и мы дружно, славно, всей семьей уселись за стол. Наутро я отвез жену на курсы в Манхсттсн, а часам к девяти опять-таки был уже дома. На этот раз, увидев меня в дверях, жена ничуть не испугалась и спросила:
-- Ну, ты видел своего Фрэнка!
-- Как же я мог видеть Фрэнка, -- еле сдерживаясь, ответил я, -- если сегодня в "Американе" закончился съезд виноторговцев? Фрэнк, по-твоему, стоит под "Американой"?!
Только теперь до жены дошло, насколько нелепый она задала вопрос.
-- Я не подумала, -- сказала жена.
-- Надо все же хоть иногда думать, -- пошутил я, нейтрализуя промах жены, но ни она, ни сын не оценили моего остроумия.
Они сидели, уткнувшись в свои тарелки, и без всякого энтузиазма слушали, как я очень увлекательно рассказывал им, что взял под "Американец" на протяжении дня две ".Па-Гвардии" и два "Кеннеди". Что виноторговцы платили превосходно, еще лучше, чем юристы: один оставил мне на чай четыре доллара, а другой -- 3.65!.. Но ни жена, ни сын даже ради приличия не восхитились, не сказали: "Ого!" или "Ух, ты!" -- как сказал бы на их месте любой таксист.
Обиженный безразличием своих близких, я и вовсе не стал рассказывать, как я вез сегодня компанию развеселых богачей, которых один из них по имени Чарли усадил в мой кэб -- для хохмы (вместо того, чтобы вызвать лимузин); как они гоготали по этому поводу и допытывались у остряка Чарли, какой же следующий фортель он выкинет? Если, мол, для начала они очутились в желтом кэбе, то чего же им ждать -- дальше? А, Чарли?!..
-- Папа, мне нужно купить кеды, -- прервал мои мысли сын.
-- По-моему, мы совсем недавно купили тебе кеды, -- вовсе не имея в виду попрекать сына, просто так сказал я;
однако жена сочла необходимым за него заступиться:
-- Ты же знаешь, что он играет в футбол...
Я знал. И мне нравилось, как здорово у сына получается. Но кеды, которые он повадился покупать, были эквивалентны примерно двум "Кеннеди". Заработанных в чекере денег было, слова не подберу, как жалко!..
-- Идея! -- бодро сказал я. -- Давайте попробуем починить старые, а если не выйдет...
-- В Америке не чинят кеды, -- уставясь в пол, буркнул сын.
-- Но ведь мы же не американцы, -- легко, по-спортивному, парировал я, ничуть не задевая юношеского самолюбия.-- На Брайтоне есть русская мастерская. Почему бы тебе не зайти, не спросить?..
Ради Бога, объясните мне, что я сказал обидного?А сын -- вспыхнул! Он вышел из-за стола, не сказав матери "спасибо", не придвинув за собой стул. Это было отвратительно. Я поднял палец, но жена схватила меня за руку. Я хотел сказать сыну, чтобы он вернулся и поставил стул на место, но жена прикрыла мне рот...
Хлопнула дверь. Я попытался высвободить руку:
-- Интересно, зачем вы оба, стоит мне позвонить, говорите, чтоб я поскорей возвращался домой? Жена отпустила руку:
-- Потому что мы тебя совсем не видим.
-- Ну, вот -- увиделись...
-- Я всегда гордилась тем, -- сказала жена, -- что в нашей семье не бывает ссор -- из-за денег!
Я тоже гордился этим; и, наверное, поэтому сказал:
-- Скандал произошел не из-за денег.
-- А из-за чего?
-- Из-за твоего ненужного заступничества!
Жена рассердилась: она говорила искренне, а я говорил неправду. Зеленые глаза загорелись, щеки вспыхнули, и она стала такой чужой и такой красивой, что мне немедленно захотелось покаяться и объяснить ей,почему я становлюсь таким: злым и мелочным -- и рассказать ей хотя бы о сегодняшних весельчаках... О том, как, расплачиваясь со мной, шутник Чарли дал мне пятерку (при счетчике 3.95) и сказал, чтобы сдачу я оставил себе, и как все его веселые приятели вдруг рассердились! Ничего смешного в этой выходке они не усмотрели, протянутый мною доллар брать постеснялись и еще пуще стали отчитывать Чарли, окончательно, дескать, потерявшего чувство меры... Чарли оправдывался: он оставил мне 1.05 на чай потому, что я "хороший парень". Но один из приятелей, выражая мнение остальных, отвечал так: "Верно: парень он хороший, никто не спорит. Однако зачем же хорошего парня -- портить?!". Но я не мог рассказать об этом жене. Потому, что если бы я объяснил ей, какая у меня теперь работа, ее лицо стало бы жалким и маленьким, как дулька, и она сказала бы то, что я уже не раз слышал от нее за этот таксистский год:
-- Ну, зачем, скажи мне, зачем мы сюда приехали?!.. 5.
Вестибюль уголовного суда Манхеттена -- это полумрак под высоченным сводом, каменные плиты пола, несмолкающий гул многотысячной черной толпы и безотчетное, гнетущее смятение...
"НЕ ВИНОВЕН -- ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ!" -- повторял я, как заклинание, а в душу гадкой холодной жабой закралось сомнение: а не посмеялся ли надо мной пассажир из отеля "Святой Мориц"? Почем знать, а вдруг это был розыгрыш, который сейчас вылезет мне боком? Ну, как разозлится судья за это самое "НЕ ВИНОВЕН -- ПРИ СМЯГЧАЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ" да упечет меня за решетку суток эдак на двадцать -- в одну камеру с этими черными бандюгами, наводнившими вестибюль, среди которых я и в самом-то деле выглядел "белой вороной".
Черная чиновница в справочном окошечке долго разыскивала, но разыскала-таки номер моего дела (не потеряли, собаки!) и направила меня в Шестой зал, длинный, как станция сабвея, и до отказа забитый двумя-тремя сотнями негров-уголовников, половину которых составляли подростки.