Страница 8 из 13
Дядя Коля перед телевизором ел корейский салат. Новости смотрел. Пятиминутку ненависти. Казалось, что смердячий дух пропитал всё на свете: выцветшие шторы на окне, штопаный палас на полу, ворох одежды, висящий на спинке кресла…
«О, шит! С ума сойти!» Лена побыстрее спрятала пакет с подарочной рубашкой в шкаф. Бросила свой рюкзачок под стол. Открыла форточку. Пусть, как следует, просквозит. Просифонит. Подошла поздороваться Зефиринка. Мамы ещё не было. Наиля Рустамовна работала уборщицей в одной конторе и приходила поздно. Мыла там полы после закрытия.
– Здорово, мать! – приветствовал Лену отчим. – Есть будешь?
Лена скорчила капризную гримасу. «Буду, но не этот желудочный фейерверк».
– На кухне в сковородке картошка. В холодильнике молоко.
На общей кухне толстая Фарида гремела посудой. Лена поздоровалась с соседкой, наложила себе полную тарелку жареной картошки, налила в кружку молока. Отнесла в комнату. Уселась за стол, который служил семье универсальным местом приложения сил: уроки, еда, хобби… Дядя Коля за этим столом лепил чётки из хлеба или мастерил нарды. Тоже из хлеба. В колонии научился. Если, конечно, не находился в состоянии глубокого алкогольного изумления. Среднем между твёрдым, жидким и газообразным. В этом состоянии отчим проводил значительную часть своей жизни. Иногда некогда было даже на работу ходить.
Дядя Коля был коренным мухачинцем. Когда-то отчим работал шахтёром, давал стране угля в объединении Мухачинскуголь, но за случайную пьяную драку получил срок и на полтора года был удалён из социума. Тем временем уголь превратился в неполезное ископаемое. Шахтёров поувольняли, Мухачинскуголь закрыли. Шахтёрские бараки Мухачинска разом превратились в территорию тьмы. Депрессивный район. Зато количество пивных здесь утроилось. Бодрячком, пацанчики!
Про свой тюремный срок дядя Коля говорил образно: «Один раз – не пидорас!» и воспринимал его не тёмным пятном, а скорее мелкими тёмными брызгами на своей репутации. Так как после выхода из колонии всё равно надо было что-то хавать, он устроился грузчиком в продуктовый магазин. Поближе к жрачке. Там познакомился с одинокой Наилей Куролятиной и, не откладывая в долгий ящик, переехал из своей барачной комнаты в коммуналку на Металлургическом проспекте. Такая вот Одиссея с Илиадой.
Новости кончились. Амерский президент опять что-то там такое подписал. Конгресс с ним согласился. Всё как всегда направлено против России. Одно слово – Пиндостан! Снова упал самолет. Этот пепелац был наш, но виноваты, похоже, братья-украинцы. Ещё у нас и газ воруют! Хороши братья! Евросоюз не согласился с разумными российскими требованиями. Эта угасающая Гейропа верна себе – везде стремится ущемить нашу великую державу. Но держава противостоит. С нами бог. Цена на нефть растёт. Инфляция никнет. Мы подымаемся с колен.
Лена не интересуется новостями. Скукота. Она смотрит только бесконечную мелодраму про воспитанниц Смольного института. Вера, надежда, любовь. Высокие отношения. Юнкера-кадеты. Барышни. Сейчас таких людей нет. Вымерли одновременно с мамонтами. Лена смотрит вместе с мамулей. Каждый вечер, если не сидит у Ани.
Аня делала домашнее задание по литературе. Она торопилась: хотелось успеть вечером на «Сметану». «Евгений Онегин». «Энциклопедия русской жизни». Причины хандры героя. В наушниках нежно ласкался Жора. «Солнце-любовь».
«Олень этот Онегин! Подумаешь, лишний человек! У нас все лишние и ничего – живём».
Дедушка ушёл в ванную комнату. В последнее время вообще крейзит. Несёт всякий бред. Про вред больших тарелок и прочее такое. Постоянно твердит, что большие тарелки опасны. Видно боится в них утонуть. Вчера чистил рыбу картофелечисткой. С помощью телефонной трубки пытался включать телевизор, но безуспешно. В санаторий его не берут. Психбольница на дому.
Аня вдруг вспомнила гадкое. Когда ей было пять лет, мама уговорила её пойти купаться в ванную с дедом. Аня не хотела идти, но мама была так настойчива: «Тебе понравится. Будешь с ним играть. Вон, Женька обожает с дедушкой купаться». Ани хватило только на то, чтобы раздеться. Когда она увидела большую сморщенную штуку у деда внизу живота, её охватил такой ужас, что она убежала к себе в комнату и долго рыдала под одеялом. Никакие мамины уговоры не могли успокоить.
Потом был Рашид. Папин друг. Педофил. Фу, мерзость! Завёз её на машине в лес и изнасиловал. Воспользовался её доверчивостью и наивностью. Двенадцать лет! Что она тогда понимала? Дурочка из переулочка. Хорошо ещё, что никто не узнал об этом. Когда Рашид уехал к себе в Самарканд, Аня, наконец, вздохнула свободно. Можно забыть. Как назло, папа отправился искать этого козла. Большие деньги на кону. Что теперь будет?
Намного лучше общаться с девочками. Никаких неприятных сюрпризов. Все на одной волне. Хотя… Девочки тоже бывают разные. Такие, как Ленка и типа Дашки Палашовой. Мозгоклюйка! Палашова-шалашова! Но всё-таки это не Рашид. С Дашкой можно и разобраться. Раз и навсегда!
Аня вздохнула. «Какая сложная штука жизнь!» Она посмотрела на фото Жоры. Улыбнулась ему. «Ничего, скоро мы будем все вместе: Жора, я и Ленка».
Отчим возился с пультом. Переключал каналы. Футбола не было. В телике пенился российский шоу-биз: Таисия Повалий, Жанна Фриске, Филипп Киркоров, Анни Лорак, Варум, Билан, Арбакайте, Меладзе… И каждый: «Я люблю вас! Подымите выше ваши руки! Мы счастливы!» Вынос мозга. То ли дело Высоцкий и Толкунова!
У Куролятиных телевизор выключали только на ночь. Это никому не мешало жить. Лишь изредка по телефону звонила соседка снизу – почти столетняя баба Маня – и визгливо любопытничала:
– Вы там ещё не сдохли?! У меня люстра качается!
Это был знак. По необходимости звук убавляли.
Лена задумалась и незаметно объелась. Картошка с молоком. Ей всё не давали покоя засохшие царапины на руках отчима. Зефиринка, конечно, не была ласковым и покладистым котёнком. Могла в любой момент выпустить острючие когти. Тем не менее.
– Про маньяка, который Анохину убил, ничего нового не передавали? – спросила она дядю Колю. Тот бережливо заворачивал в лист «Мухачинской правды» недоеденный «привет из Пхеньяна».
– По зомбоящику – ничего.
– У неё же, вроде, под ногтями нашли чего-то? – продолжала разговор Лена.
Отчим сделал пренебрежительный жест. Потом засмеялся. Захлебнулся никотиновой мокротой. Закашлялся. Слёзы, слюни… Отдышавшись и утёршись краем своей майки, ехидно сказал:
– Салават утром рассказывал, что экспертиза установила наличие следов колбасы под ногтями жертвы. Девчонка поела, а руки не помыла. Ребёнок! Мать не уследила.
– И что это значит?
– Значит, что никаких улик нет. Девчонку же не колбаса душила!
На секунду у Лены отлегло от сердца. Потом опять навалилась тяжесть. Так ещё хуже.
– А дядя Салават точно знает?
– Откуда? Он же на Зелёном дежурит. Но в их ментовских кругах болтают такое.
Дядя Коля достал папиросы, зажигалку, мундштук и, выходя, – курилы для мужчин у них были раз и навсегда определены в подъезде возле мусоропровода:
– Ты бы поостереглась пока. Поменьше ночером ходи. Неровён час…
Лена пожала плечами:
– Я же только на «Сметане». Да у Ани дома.
Вечер густой вуалью накрыл Мухачинск. Воздух стал плотным и тяжёлым. Сумеречные краски легли мелкими мазками. Пуантилизм. Квадратные километры тридцать третьего района опустели. Начинающаяся темнота сосредоточила людей в жилищах. Первые цветки домашних огней раскрылись на фасадах. Тепло.
Даша подошла к лифту, сжимая в кулаке выпрошенную пустяковину. За спиной, прощаясь, хлопнула дверь. Вот так. Проведена черта. Закрывшаяся дверь навсегда разделила двух человек. Один остался жить дальше, другой шагнул навстречу неизвестности. В мир, где живых нет.
Девочка нажала кнопку вызова. Слышно было, как, где-то в загадочных внутренностях громадного дома, обещающе загудело. Даша зашла в качнувшуюся кабину – исчёрканную, разрисованную, с сожжёнными кнопками. Пахнущую мочой. С трудом нащупала пальцем «единичку». Медленно поехала вниз.