Страница 5 из 10
Эта логика всех немного озадачила.
– Но даже если они турки, какая разница?
– Некоторые… м-м… отдаленные деревни испытали на себе сильное турецкое влияние, после того как турки вторглись в Грецию, – со знанием дела сказал Теодор. – Местные жители переняли турецкие обычаи, и потому, как верно указывает Спиро, они скорее турки, чем греки.
– Да не все ли нам равно? – теряя терпение, воскликнул Ларри.
– Они недолюбливают иностранцев, – пояснил Теодор.
– Не станут же они возражать против того, чтобы мы осмотрели форт. К тому же деревня крошечная. Я думаю, нас в три раза больше, чем жителей. А если они поведут себя воинственно, мы пошлем вперед мать с ее перламутровым револьвером. Это их сразу успокоит.
– Вы точно туда хочете? – спросил Спиро.
– Хочу, – подтвердил Ларри. – Вы что, боитесь горстки турок?
Спиро побагровел так, что я испугался, как бы с ним не случился удар.
– Господин Ларри, вы так не говорить. Я не бояться какие-то паршивые турки.
Он пошел на корму и велел Таки направить катер к причалу.
– Ларри, дорогой, зачем ты такое говоришь? – упрекнула его мать. – Обидел человека. Ты же знаешь об их отношении к туркам.
– Да никакие они не турки, они греки, – заспорил он.
– Строго говоря, они греки, но их от турок уже не отличить, – рассуждал Теодор. – Такой вот любопытный сплав.
Мы взяли курс на причал, а мальчишка, удивший там рыбу, подхватил удочку и помчался в деревню.
– Что, если он побежал всех предупредить? И они сейчас выскочат с ружьями? – занервничала Леонора.
– Глупости, – отрезал Ларри.
– Я схожу на разведку, – предложил Мактавиш. – Мне не привыкать. В Канаде, когда я гонялся за преступниками, меня частенько заносило в отдаленные поселения индейцев. Я умею находить общий язык с простыми людьми.
Ларри простонал и уже готов был отпустить ехидную реплику, но был остановлен испепеляющим взглядом матери.
– Главное, – продолжил Мактавиш, беря разработку операции в свои руки, – идти с таким видом, будто мы… э…
– Туристы? – простодушно спросил Ларри.
– Будто у нас и в мыслях нет совершить что-то нехорошее, – уточнил Мактавиш.
– О боже, – воскликнул Ларри. – Можно подумать, что мы оказались в африканских джунглях.
– Ларри, дорогой, помолчи, – попросила его мать. – Мистер Мактавиш знает, что говорит. И не забывай, чей сегодня день рождения.
Мы все высадились на причал и пару минут несли какую-то чушь, тыча пальцами в разные стороны.
– Ну вот, а теперь можно идти в деревню, – объявил Мактавиш.
Оставив Спиро и Таки охранять катер, мы двинули вперед.
Деревня насчитывала тридцать-сорок домов, маленьких, сверкающих побелкой, увитых виноградной лозой либо в богатой одежде из лиловой бугенвиллеи.
Впереди четко, по-военному вышагивал Мактавиш, этакий бесстрашный солдат французского Иностранного легиона, готовый усмирить взбунтовавшееся арабское поселение, а за ним следовали остальные.
В деревне была одна, так сказать, главная улица, а от нее расходились к домам узкие дорожки. Когда мы шли по одной из них, из дома выскочила женщина с закрытым лицом, в ужасе посмотрела на нас и быстро скрылась в боковой улочке. Я впервые увидел такой головной убор и был сильно заинтригован.
– Что у нее с лицом? – спросил я. – Она его забинтовала?
– Нет, нет. Это никаб, – объяснил Теодор. – Если здесь царят турецкие обычаи, то женщины покрывают свои лица.
– Я всегда считал это дурацкой идеей, – сказал Ларри. – Если у тебя красивое лицо, то его надо всем показывать. А вот если она много болтает, то я за кляп во рту.
Улица ожидаемо привела нас к маленькой площади, которую украшала прекрасная раскидистая пиния, а в ее тени были расставлены столики и стулья. Кафешка, как и паб в любой английской деревне, служила источником не только еды и вина, но также местных сплетен и поклепов. Меня удивило, что за все это время мы не встретили ни одной живой души, если не считать женщины в никабе. Если бы все происходило в корфианской деревне, нас бы уже окружала голосящая праздная толпа. Но, выйдя на площадь, мы поняли – по крайней мере, так нам показалось – истинную причину: за столиками сидели мужчины, в основном пожилые, с окладистыми седыми бородами, в шароварах, потертых рубахах и charukias, необычных красных кожаных туфлях с загнутыми носами, украшенными цветастыми помпонами. Нас они встретили гробовым молчанием. Просто уставились, и все.
– Ага! – радостно воскликнул Мактавиш. – Kalimera[2], kalimera, kalimera!
Если бы дело происходило в греческой деревне, тотчас последовал бы ответ на это приветствие «С добрым утром!». Кто-то сказал бы: «Мы вам рады», другие Herete, то есть «будьте счастливы», третьи Kalimera. Здесь же не было никакой реакции, если не считать того, что один или два старика мрачно кивнули.
– Давайте займем пару столиков и выпьем, – предложил Мактавиш. – А когда они к нам привыкнут, мы все сплотимся.
– Что-то мне это не нравится, – занервничала мать. – Не лучше ли нам с Марго и Леонорой вернуться на катер? Здесь же одни мужчины.
– Глупости. Не заводись, – успокоил ее Ларри.
– Я понял, – начал Теодор, подняв глаза к раскидистой кроне, – я понял, почему этот мальчик побежал в деревню. Когда появляются иностранцы, местным женщинам предписывается сидеть дома. Вот он и побежал всех предупредить. И вообще, когда местные мужчины гуляют, появление дам… э-э… м-м… может им показаться… э-э… необычным.
Еще бы. Лица наших дам не прикрывал никаб, а Марго и Леонора к тому же были в открытых хлопчатобумажных платьях, выставлявших напоказ некоторые части анатомии.
Мы сдвинули несколько столиков, подвинули стулья и расселись. Деревенские, которые вопреки прогнозам Ларри превосходили нас числом раз в пять, продолжали молча глядеть на нас, бесстрастные, как ящерицы. После долгого ожидания, заполненного отрывочной беседой, из кафешки вышел пожилой мужчина и с явной неохотой подошел к нам. Сильно нервничая, мы встретили его дружным Kalimera, и, к нашему несказанному облегчению, он ответил тем же.
– Нам, пожалуйста, выпивку и meze, – сказал Мактавиш, гордившийся своим знанием греческого.
Последнее было излишним, так как meze, включающее в себя оливки, орешки, вареные яйца, огурчики, сыр и все такое, подается в Греции автоматически вместе с выпивкой. Даже бывший офицер королевской конной полиции, видимо, занервничал в этих обстоятельствах.
– Хорошо. – Хозяин кафе кивнул с серьезным видом. – Что вы будете пить?
Мактавиш собрал все пожелания, от имбирного пива и узо до бренди и рецины, и перевел на греческий.
– У меня есть только красное вино, – сказал хозяин.
Во взгляде Мактавиша промелькнула растерянность.
– Что ж, тогда принесите нам красного вина и meze.
Хозяин кивнул и прошаркал обратно в сумрачную кафешку.
– Зачем он меня спросил, что мы будем пить, отлично зная, что у него только красное вино? – риторически произнес Мактавиш.
Он очень любил греков и бойко говорил на их языке, но их логика его озадачивала.
– Все же так понятно, – с досадой ответил ему Ларри. – Он хотел узнать, что вы хотите пить, и если бы вы попросили красное, он бы вам его принес.
– Да, но почему сразу не сказать, что, кроме красного, больше ничего нет?
– В Греции это невозможно. Слишком логично, – терпеливо разъяснил ему Ларри.
Мы сидели за столом под недружелюбными взглядами и ощущали себя актерами на сцене, одновременно позабывшими все реплики. Наконец шаркающей походкой вышел хозяин со старым оловянным подносом, на котором по непонятной причине красовался портрет королевы Виктории. Он поставил на стол тарелочки с черными маслинами и порезанным на кусочки белым козьим сыром, а также два кувшина с вином и стаканы, хотя и чистые, но такие выщербленные и потертые, что с ними мог передаться целый букет редких болезней.
2
Добрый день (греч.).