Страница 93 из 99
Щеки Янки побурели, и Ольга громко шмыгнула носом. Пальцы дядь Юры наконец перестали шевелиться, собрались в горсть. Он тяжело поднялся, до последнего опираясь на землю, и выдернул руку из песка. Перед Филиппом мелькнуло что-то длинное. Блестящее. Покрытое бурыми, как от нефтяной пленки, пятнами.
Кожа Янки стала зеленоватой, глаза остекленели. Губы сложились в трубочку, втянув щеки, — казалось, она вот-вот начнет грызть кончик ручки, чтобы легче было решить сложную задачу. Она не понимала, никак не могла осознать, что происходит и что надо делать…
Филипп дико завопил и бросился наперерез дядь Юре. У Ольги получилось бы лучше, но она была слишком далеко, она не успела бы. Филипп, нагнув голову, нацелился сшибить дядь Юру с ног — но тот, не глядя, страшно и ловко обрушил на его челюсть кулак. Филипп повалился на четвереньки; в разбухшем, полном горячей крови рту появилось что-то лишнее, чего там быть не должно, — и в то же время чего-то мучительно не хватало. Филипп беззвучно разинул рот, и на песок упало маленькое, гладкое, светлое под красными пятнами. Позабыв про Янку, Филипп в изумлении уставился на свой зуб, — а когда спохватился, было уже поздно. Брови Янки поднялись печальным, удивленным домиком; опустив глаза, она растерянно смотрела, как в ее живот диковинной пятнистой рыбиной плывет нож, четверть века пролежавший на берегу озера, обглоданный временем, но все еще способный убивать…
Грохот вдавил барабанные перепонки в череп. Пороховая вонь взрезала носоглотку. Как сквозь вату, Филипп услышал короткий вопль. Ощутил коленями, как содрогнулась земля под рухнувшим телом. Оглох от наступившей тишины.
— Боже, — выговорил кто-то. — Боже, Юрка… Юрка…
Дядя Юра снова скорчился на песке — безжизненная куча тухлых тряпок, неопрятное пятно, оскверняющее черно-белую чистоту Коги. С ним что-то было очень не так, что-то очень неправильно, — а потом Филипп понял, что не видит головы, и мгновенно облился ледяным потом. Вместо головы были — расколотые, разваленные на части руины. Перламутровая пленка кошмарно пульсировала под клочком мокрых после отчаянного бега волос; Филипп, неспособный хотя бы закрыть глаза, все смотрел и смотрел на это биение, — один, два, три удара, — а потом пульсация затихла, и пленка потускнела, как вынутый из воды камешек. То, что было дядей Юрой, ушло. Осталось лишь красно-серое месиво. Песок под ним стремительно наливался красным.
Что-то тяжело ударило по веткам стланика, — и Филипп наконец смог отвернуться. С тупым удивлением уставился на ружье, отброшенное к кустам. Появившийся из ниоткуда Янкин папа с серым, мертвым лицом рухнул на колени. Потянулся к телу — будто собирался встряхнуть за плечи, поднять, растормошить — и откачнулся. Его подбородок повело. На мгновение он зажал рот тыльной стороной запястья, кадык быстро прошел вверх и вниз, — а когда убрал руку от лица, его глаза слезились.
— Юрка… — повторил он, — и вдруг вцепился в свои рыжие, дыбом торчащие волосы.
Не в силах смотреть на них, Филипп отошел к берегу. Зачерпнул ладонями воду, такую холодную, что заломило в локтях, и поднес к разбитому рту. У воды был вкус нефти. Филипп с отвращением сплюнул и принялся тереть окровавленные губы. Язык жил своей жизнью, нащупывая и облизывая пустоту на том месте, где совсем недавно был передний зуб.
Филипп представил, что скажет мама, недобро усмехнулся темной глади Коги, и отражение закачалось на воде, вытесняя небо и сопки, улыбнулось в ответ — радостно и жадно. Он пришел, подумал Филипп и потрогал языком дырку от зуба. Голодный Мальчик вернулся. И он хотел есть.
…Кажется, мусорка еле ползет, но, выбравшись из кузова, Филипп обнаруживает, что проехал почти вдоль всего города. Он провожает взглядом машину — Ольга, сжавшаяся в комок на дне кузова, кажется светлым призрачным пятном. Она растворяется на глазах, бледнеет, исчезает, а потом и машина скрывается в тумане. Мухтар с поскуливанием вздыхает, приваливается к ноге, и Филипп зажмуривается, радуясь живому теплу среди промозглой мути. Потом вспоминает, что должен сделать, и желудок скручивает в жгут, а в ноге, там, где к ней прижимается добрый собачий бок, появляется отвратительная сосущая слабость.
Филипп коленом сдвигает пса в сторону, кивает ему, приглашая идти за собой, и, едва переставляя горящие, ноющие от бега ноги, ковыляет по обочине обратно к Янкиному дому, к точке, с которой начинается знакомый путь на Коги. Мухтар идет рядом, подлаживая шаг. Иногда пес заглядывает Филиппу в лицо, и тогда он отворачивается, чтобы не видеть этих веселых дружеских глаз. Капли тумана оседают на щеках, волосах, на собачьей шерсти, на резных листьях полыни; к тому моменту, когда Филипп сворачивает с дороги и углубляется в стланик, и он сам, и пес, и все вокруг подергивается туманной пеленой, серебристой, как изнанка зеркала.
От этого серебристого налета чешется между глазами — как от пыли в папином кабинете. Это дает Филиппу понять, что он уже зашел достаточно далеко, но все-таки он продолжает идти сквозь сгущающийся туман. Влага размывает красные пятна вдоль тропы, и довольно долго Филиппу удается не замечать их. Но капли становятся ярче, и делать вид, что это всего лишь багровые листья брусники, все труднее. От густого железного запаха подступает к горлу. Янка ранена. Наверное, она сумела вырваться. Бежала на Коги, в единственное место, где у нее оставался шанс спастись. Филипп словно наяву видит, как замедляется ее бег, как кровь вытекает из глубокой раны на шее. Убийца идет за ней. Ему уже не надо спешить — он спокойно шагает, зная, что вскоре настигнет ее и закончит начатое.
Филипп останавливается, лишь дойдя до верхушки сопки, нависающей над Коги. Начинающий рыжеть склон уходит из-под ног и растворяется в серой пустоте. Впереди светлеет что-то продолговатое. Филипп подбирает клетчатый чехол со скрипкой. Ткань набрякла и отяжелела от влаги; он растерянно прижимает чехол к груди, и скрипка внутри ощущается как хрупкие косточки под слабой плотью.
Мухтар шумно обнюхивает особенно большую и яркую каплю, кружком застывшую на кварцевом булыжнике, и принимается с хлюпаньем лизать гладкую поверхность камня. Несколько секунд Филипп смотрит на него, до боли сцепив руки. Глядя на розовый язык, выглаживающий камень, с брошенной скрипкой в руках, он с хрустальной ясностью понимает, что Янка мертва. Ее больше нет в этом мире — иначе ее кровь не стала бы едой для бродячей собаки.
Филипп безумным взглядом обводит стланик и березу, покрывающие мягкие складки сопок. Где-то в этих кустах лежит ее тело. Наверное, надо найти ее. В книгах всегда находят тело и закрывают глаза. Но Филиппу не заставить себя свернуть с тропы, чтобы увидеть ее — окровавленную, выпотрошенную, похожую на кучу грязных тряпок. Он не сможет прикоснуться к глазам, подернутым серебристой пеленой. Не сможет спасти ее. Все кончено.
Но у него осталось еще одно дело. Вспомнив о нем, Филипп каменеет лицом и вытирает щеки волглым рукавом. Он пытается свистнуть; из сведенных губ вырывается только сипение, но Мухтар понимает. Фыркнув, он перестает обнюхивать пропитанную кровью тропу и подбегает неторопливой трусцой, навострив уши в ожидании новой команды.
Филипп осторожно, как младенца, укладывает скрипку на мягкий мох и опускается на колени. Подтащив Мухтара поближе, он обнимает его крепко-крепко и на мгновение зарывается лицом в мокрую шерсть. Пес сует морду под куртку, смачно тянет носом, и Филипп вытаскивает из внутреннего кармана заскорузлый от черной крови лоскут.
— Нюхай, — ломким голосом выговаривает он, — давай, нюхай.
Мухтар сопит на лоскут и заглядывает в глаза, постукивая хвостом. Филипп с силой проводит основанием ладони по зудящим векам и крепче обнимает пса. Ржавый ножик с нежно-зеленой пластмассовой ручкой, облепленный черной торфяной землей, легко выскальзывает из кармана.
— Ищи, — шепчет Филипп и, зажмурившись, втыкает нож прямо в теплое мохнатое горло.
Лезвие проскальзывает по толстой шкуре, но, когда Филипп уже готов разжать пальцы, под ножом вдруг что-то подается влажно и ужасающе легко. Мухтар визжит и с неожиданной силой выдирается из рук; зубы лязгают под самым ухом. Ножик с влажным звуком шмякается на мох. Продолжая визжать, Мухтар резкими прыжками отбегает на десяток метров вниз по склону и останавливается. В тумане он кажется расплывчатым силуэтом, но кровь, испачкавшая густой светлый воротник, горит, как костер. Поскуливая, Мухтар принимается вылизываться. Стоя на коленях, Филипп смотрит, как кровавое пятно становится все меньше, пока совсем не исчезает. Мухтар перестает лизать рану и, фыркнув, сердито трясет головой. На шерсти выступает несколько новых капелек крови — но это все. Пес вовсе не собирается умирать.