Страница 30 из 99
Из громкоговорителя под высоким потолком раздается гудок. Яна вздрагивает. Папа поднимает голову и выпрямляется.
— Москва, пятая кабинка, — произносит металлический женский голос. Замотанный в черное дядька, которого Яна до сих пор не замечала, развалистой рысью бежит к пятой кабинке, срывает трубку и яростно орет, пытаясь свободной рукой закрыть дверь:
— Слышь меня? Слышь? Алло! Это я, Вадик! Слышь?
Наконец объявляют их город, и папа бросается к кабинке. Сначала он разговаривает с тетей Леной сам — Яна видит сквозь стеклянное окошечко, как он то хмурится, то смеется. Потом наступает очередь тети Светы — она разговаривает недолго, и к ее губам все время приклеена резиновая, скользкая улыбка. Под конец зовут Яну. Она послушно сжимает теплую трубку; папа и тетя Света подпирают плечами проем кабинки.
— Ну как ты, дружочек? — спрашивает тетя Лена, и ее голос едва слышен за шелестом и гулом. Это гудят волны в проливе. Бесятся, ловят пастями снег, завиваются белыми барашками. Подпрыгивают, хватают за хвост теть Ленин голос, и он становится все слабее, все отдаленнее, будто не может дотянуться.
— Ну расскажи, как у тебя дела? Алло? Алло! Янка, ты меня слышишь?
Яна изо всех сил сжимает трубку, приваливается к деревянной стенке кабинки и закрывает глаза. Папа и теть Света нависают за спиной. Слышно их тяжелое, возмущенное дыхание.
— Ты бы хоть поздоровалась, — шепотом говорит папа.
— Ты хорошо учишься? Хорошо, да? — кричит из неимоверного далека тетя Лена. — А со скрипкой как?
Давление за спиной становится невыносимым; стены смыкаются, сжимая Яну твердыми деревянными боками.
— Нормально… — произносит она одними губами, но тетя Лена слышит — и заливисто смеется:
— «Нормально», надо же! Ну хорошо, что нормально! — она снова смеется. — Ладно, Янка, целую тебя. Передай папе трубку, я не договорила.
Яна протягивает трубку отцу и, обливаясь потом, вываливается из кабинки. Лизка проснулась и теперь ворочается в санках, озирается огромными круглыми глазами, налаживаясь реветь. Яна торопливо приседает на корточки, показывает язык, давит пальцем на крошечный нос-кнопку. Лизка хихикает.
— Я тебя не слышу, связь плохая! — орет в кабинке папа, и теть Света налезает на проем, словно если она напряжется — то далекий голос с материка станет отчетливее. — Не слы-шу! Горбуши? Копченой? Конечно, Ленка, какие вопросы! Алло? Алло!)
Людей в торговом центре толклось на удивление много. Прикрываясь бутылкой, Яна проблуждала в стеклянном лабиринте минут пять. Здесь шел ремонт; рядом с грязными стеклянными перегородками на грубых козлах стояли ведра краски, в воздухе висела цементная дымка, а под ногами похрустывали мелкие обломки кирпича. Она уже хотела уйти, когда наконец обнаружила нужный ларек, зажатый в угол отделением мобильной связи и охотничьим магазином напротив. Яна протиснулась между застекленными прилавками, заставленными флаконами с жидкостями ядовитых расцветок, стараясь не снести ничего полами куртки или рюкзаком; к счастью, касса стояла у самого входа, и далеко пробираться не пришлось. Закутанная в пестрый флис продавщица азартно подалась навстречу, и Яна наконец оторвала от лица степлившуюся бутылку.
— Здрасьте, — буркнула она. — Мне бы тональник. Или корректор. Что-нибудь такое.
Продавщица с готовностью закивала.
— Парень, да? — сочувственно спросила она, ловко выгребая на прилавок бежевые тюбики. Яна неопределенно хрюкнула и с преувеличенной сосредоточенностью принялась выбирать нужный. — Да уж, мужики… — вздохнула продавщица. — Да что с них взять! Вы, молодые девки, слишком гордые. И не спорь, по лицу вижу, что гордая! Он тебе слово — а ты поперек, так, да? Мудрее надо быть! Мой вот тоже… пришел вчера на рогах, так я ему супчика, рыбки жареной, а у меня, вот, бизнес свой, и сама я…
— Мне бы посветлее, — перебила Яна. Продавщица с сомнением окинула взглядом ее лицо, неохотно выложила на прилавок еще один тюбик.
— Этот возьмите, корейский, хорошо берут…
— Пойдет, — Яна торопливо ухватилась за корректор — достаточно светлый, чтобы не светить желтым пятном на лице. Расплатилась с растерявшей всю приветливость продавщицей. Помялась, прикидывая, сможет ли замазать фонарь в ближайших окрестностях. По всему получалось, что нет. Заранее морщась, Яна вскрыла тюбик и принялась размазывать крем по болезненной припухлости.
— Что ж вы вслепую мажете-то!
— Да ладно, я так, — отмахнулась Яна, но продавщица уже сердито грохнула на прилавок настольное зеркало. Яна со вздохом склонилась над стеклом. Как всегда, отраженное пространство казалось нереальным и (голодным!) пугающе чуждым, а собственное лицо — зеленовато-бледным, напуганным, совсем некрасивым. Приоткрыв от напряжения рот, Яна принялась неумело замазывать фингал, который уже начал багроветь.
Уловив боковым зрением движение за спиной, она невольно скосила глаза. Сердце ухнуло в низ живота, как в воздушной яме, подпрыгнуло, болезненно ударилось изнутри в кости черепа и зависло в солнечном сплетении, тошнотворно вибрируя. Всего лишь прохожий за спиной, размытый до призрачности слоями пыльного стекла, но в то же время ужасающе реальный, материальный настолько, что мог бы повлиять на вращение земли. Колени подогнулись, тело скрутило дрожащим от напряжения вопросительным знаком: бежать? Прятаться? С отчаянным ревом броситься в объятия? Яна прикрыла глаза, медленно втянула воздух носом, считая до восьми, так же медленно выдохнула сквозь плотно сжатые губы.
Это помогло. Сработало достаточно хорошо, чтобы не пойти в разнос. Яна чуть повернула зеркало, чтобы лучше видеть, что творится за спиной, и снова принялась возить пальцем по покрытому слоем тональника синяку.
Пиратская борода отца сильно поседела, и из рыжего он превратился в лысеющего блондина, — но никаких других перемен Яна не заметила. Он был все так же высок и длиннорук, и манеру одеваться не поменял: джинсы с явными следами глажки, невнятная светлая ветровка, и под ней, как дань приличиям, ради соответствия должности и научному званию, — рубашка и галстук. И он все так же знакомо вытягивал шею, высматривая что-то — или кого-то — поверх голов, так что Яне захотелось пригнуться, а еще лучше — заскочить за прилавок и присесть там на корточки, прикрывая голову, — потому что если отцу пришлось ее искать, дело плохо, и влетит ей теперь знатно.
Не то чтобы Яна надеялась, что сумеет скрыть от отца свой приезд, — город О. был слишком мал, чтобы всерьез на это рассчитывать. Скорее она просто об это не думала — и теперь просто смотрела на отца через зеркало, оглушенная звенящей пустотой в голове. Сейчас он повернет голову, на мгновение остановится, вскинув руки, как веснушчатые крылья, чуть наклонится вперед и бросится к ней, стремительный и холодный, как пикирующий на воронье гнездо поморник.
Он повернул голову. На мгновение остановился, вскинув в стороны руки. Чуть наклонился вперед и быстрым шагом устремился в охотничий магазин напротив, к невысокому полноватому человеку, тершемуся у витрины с ножами. Отец что-то сердито воскликнул, и на лице продавца проступило облегчение. Человек обернулся на голос. Отец взял его под локоть, махнул рукой — пойдем. Теперь Яна видела, что незнакомец одет в старую папину ветровку и джинсы, которые пытались погладить. Круглую голову прикрывала древняя шапочка-петушок. Отец придержал человека за плечо, направляя. Тот посмотрел снизу вверх, и в зеркале отразилось вялое, отвыкшее от движений землисто-бледное лицо.
Яна узнала его мгновенно — и закусила губу, намертво давя вопль. Болезненно зашумело в ушах, как будто она нырнула слишком глубоко, так глубоко, что, может, уже и не получится вынырнуть. Зеркало подернула пелена цвета ночного тумана. Теряя равновесие, Яна до боли в ладонях вцепилась в прилавок, переступила с ноги на ногу. Под подошвами, прорываясь сквозь туманную пелену, сквозь монотонный гул под черепом, оглушительно захрустел битый кирпич.