Страница 22 из 81
Я смотрела в глаза взрослой дочери и решала, сказать ей всю правду или продолжать молчать и дать возможность ее папочке рассказать свою версию? Она у Леши отличается от моей: в его версии во всем виновата я и мой эгоизм. Прошла минута, а я все молчала, но Оливка не молчала — продолжала выступать:
— Мама, у меня такое чувство, что ты хочешь услышать, что меня тоже бросили. Ты просто не допускаешь мысли, что женщина может уйти от мужчины сама. От мужчины, который ей надоел…
— Не допускаю, — выдала я сжатыми в линию губами. — Мужчины не надоедают в один день. Они надоедают постепенно, и можно было дождаться, когда Саша снимет для себя жилье… И вообще, он тоже мог бы вернуться к маме. Он, а не ты. Это твоя квартира.
Губы Оливки дрожали и даже зубы клацали, хотя я допускала мысль, что она просто-напросто не пыталась держать рот на замке. Просто выключила звук… На время. Время было недетское, а мы до сих пор не поужинали.
— Скажи мне правду, какой бы они ни была, — попыталась я выполнить Лешкин приказ. — Почему ты заявилась ко мне среди ночи?
— Это был поздний вечер. Если бы я позвонила заранее, ты бы меня не пустила.
— Почему? — искренне удивилась я.
— Потому что ты бы мне сказала, что сказала сейчас. Что уйти должен Саша. Мам, я отдаю себе отчет в том, что со стороны мой уход выглядит по-дурацки! — почти выкрикнула дочь мне в лицо. — Но просто… Просто в какой-то момент я поняла, что все: не могу видеть его даже лишнюю минуту. Оставила на столе записку, как делали в классических книгах, и поехала к тебе. Мне некуда было ехать. Ну не к бабе же с дедом! Мам, ну в чем проблема? Ты не хочешь со мной жить?
— А ты? Ты хочешь жить со мной?
Оливка молча вернулась за стол и схватила вилку, хотя ткнуть ее еще было не во что: она так и не положила себе в тарелку яблочно-творожной запеканки.
— Я думала поучиться у тебя готовить, нет?
— Что, нет?
Я смотрела дочери в глаза и не понимала ни слова из того, что она мне говорила или пыталась сказать. Или пыталась не сказать ничего, уйдя от прямых ответов на мои прямые вопросы.
— Ты не хочешь, чтобы я тут жила? Но не могу же я пойти к тете Юле?
— При чем тут Юля? В чем твоя проблема? Твой отец будет продолжать снимать тебе квартиру. И твоя зарплата не пострадает.
— Мама, я не могу жить в квартире одна. Я боюсь темноты. Ты забыла?
Действительно забыла. Черт… Я только причину не забыла. Оливка не любила читать. Умела еще до школы — бабушка научила, но читала только из-под палки и ровно то, что задавали в школе. Мне приходилось читать ей перед сном, чтобы хоть как-то развивать ребенка. И это была жирная галочка в списке необходимых характеристик для статуса хорошей мамы. Мы читали все подряд — все, что говорила читать бабушка. Ровно по списку, прочитанному когда-то мною. Оливка выслушала даже «Хижину дяди Тома», но вот на «Том Сойере» срезалась…
Ну кто мог подумать, что Марк Твен пишет круче Стивена Кинга — после сцены на кладбище Оливка стала требовать оставлять лампу включенной (даже не ночник, а лампу на ее письменном столе), а лучше вообще сидеть с ней, пока она не уснет. Я пыталась оставлять вместо себя старую кошку Соню, которая переехала вместе с нами на новую квартиру в качестве домовенка. Иногда это срабатывало, иногда — нет, и пока Лешка сидел за стенкой со стаканом виски в негнущихся пальцах, я сидела на краю дочкиной кровати и держала ее за руку. Может, я все-таки не была такой уж плохой матерью?
— Ты не одна, у тебя есть кот, — попыталась я сгладить неловкость.
Я не забыла про включенную ночью лампу. Я была уверена, что дочь не просто выросла в годах и размерах, но уж точно переросла все детские страхи.
— Мам, кот — это кот, а человек — это человек. Но если ты не хочешь быть этим человеком, я пойму…
— Что ты поймешь? — почти перебила я и плюхнула ей в тарелку увесистый кусок (нет, прямо-таки ломоть!) запеканки.
— Что у тебя есть личная жизнь. И я очень надеюсь, что она у тебя есть! — снова почти что выкрикнула Оливка. — Я тебя никогда о ней не спрашивала, но и ты не спрашивала меня о моей…
Что-то екнуло в груди — сердце?
— Я тебя и сейчас не спрашиваю. Не хочешь говорить, не надо… Но, ответить на последний вопрос: ты счастлива?
Оливка не опустила глаз, она и до того смотрела мне прямо в лицо, но сейчас ее глаза сделались огромными-преогромными.
— В плане?
— Счастлива, что ушла от Саши?
Взрослая дочь молчала.
— Ты просто слишком часто повторяешь, что у тебя все хорошо, — говорила я медленно и тихо. — Понимаешь, люди, у которых действительно спокойно на душе, не кричат об этом на всех углах.
— А я не кричу, — бросила Оливка грубо и отрезала уголок от своего куска запеканки. — Это ты кричишь. Это ты каждую минуту закидываешь меня вопросами, будто не веришь… Почему ты думаешь, что я тебе лгу? Ты же не маленькая девочка, которую нужно оберегать от правды про ее папочку…
Тихие слова прозвучали громким вызовом. Но не на откровенность. Откровенничать я передумала. Смысла в моей правде нет сейчас никакого.
— Я тебе про папу никогда не лгала. Ты была уже большая, чтобы понять, что взрослые люди иногда расходятся по независящим от детей причинам.
— Да, я была достаточно взрослой, чтобы видеть, что тебе было плохо после развода. И я не хочу, чтобы тебе снова было плохо. Я не хочу причинять тебе дискомфорт, но мне реально некуда идти. Если у тебя намечается свидание, ты просто меня заранее предупреди. Я тогда вытащу кого-нибудь из девчонок в ночной клуб. Мам, я все понимаю… И я ни о чем тебя не спрошу, но и ты ни о чем меня не спрашивай. Не относись ко мне как к дочке. Представь, что я просто подруга, которой сейчас негде жить. Ну, мы же ходили с тобой как подруги по дискотекам…
— Не как подруги, а как мама с дочкой, — усмехнулась я. — Мне страшно было отпускать тебя одной.
— Но парни не считали тебя взрослой теткой… И это было прикольно, когда я говорила им, что ты моя мама.