Страница 10 из 81
Я улыбаюсь ей, но она лишь искоса смотрит на меня. Информация её не удивляет, и я догадываюсь, что она, должно быть, что-то слышала обо мне от Лоретты. Что бы шлюха ни сказала Алине, она не испугалась.
Скажем так, пока не испугалась.
— Спальня здесь. — Я направляю её в коридор и к двери по левую сторону. Она разглядывает комнату, пока я снимаю часы и кладу их на комод, и потом начинает расстёгивать мою рубашку.
— Хочешь, чтобы я разделась? — спрашивает Алина.
— На твой выбор, — я избавляюсь от рубашки и засовываю её в корзину для грязного белья. Мои жетоны звякают, задевая друг друга. До сих пор не понимаю, зачем их ношу, поэтому отворачиваюсь от неё, снимаю жетоны и укладываю цепочку рядом с часами.
— Ну, у меня точно нет под рукой никакой пижамы.
Я поднимаю на неё глаза и замечаю на её лице намёк на улыбку. Покачав головой, открываю один из моих комодов, чтобы найти футболку.
— Это подойдёт? — спрашиваю я, бросив её ей.
Алина легко ловит футболку и осматривает её. Это обычная белая футболка, но, как бы там ни было, она улыбается мне.
— Идеально, — она кладёт футболку на кровать и снимает туфли на шпильке.
Я сижу на краю матраса, снимая обувь, и смотрю, как она раздевается. Она не устраивает из этого шоу, просто разоблачается до трусиков и бюстгальтера и берёт с кровати футболку. Я разглядываю её, оценивая кремовый цвет обнажающейся кожи. Она кажется мягкой и гладкой, и когда колготки уже сняты, ноги у неё оказываются лучше, чем я себе представлял. Прежде, чем надеть через голову футболку, она стягивает бюстгальтер, и на один миг мне открывается вид на её округлые сиськи.
— Не возражаешь, если я воспользуюсь твоей ванной?
— Прямо через коридор.
Она подхватывает сумку, и я наблюдаю, как она выходит из комнаты, сосредоточившись на изгибах её попки. Как только она скрывается из виду, я стаскиваю с себя всё, кроме боксёров, и забираюсь в кровать. Я по-прежнему напряжён, так как многие из таких вечеров заканчивались ужасно. Уже три ночи я не спал. Мне приходилось терпеть гораздо больше, но и этого достаточно, чтобы держать меня на пределе.
Алина возвращается и опускается на кровать рядом со мной. Улёгшись, она поворачивается ко мне лицом, и я обнимаю её рукой за талию и притягиваю к своему телу. Я не могу определить запах её кожи, но он мне немного знаком.
— Ты приятно пахнешь.
Она облизывает губы и бросает на меня быстрый взгляд.
— Это лаванда, — объясняет она мне. — Это поможет тебе заснуть.
— Поможет?
— Так говорят.
Я мгновение размышляю. Не знаю, кто так говорит, но должен признать, что запах расслабляющий. Я прислоняюсь щекой к её плечу и глубоко вдыхаю. Меня быстро одолевает усталость и, когда она кладёт руку на мою спину и проводит пальцами по плечу, мою голову наполняет запах её кожи. Она просовывает другую руку под мою голову, убаюкивая меня.
Окутанный запахом лаванды, я засыпаю в её объятиях.
Резкий удар, крик. Резкий удар, крик. Удар, крик.
Я чувствую под челюстью мозолистую руку, и мою голову грубо тянут вверх. Тёмное, бородатое лицо с дикими глазами сверлит меня взглядом.
— Расположение! — кричит он в тысячный раз.
Я облизываю губы, делаю глубокий вдох и киваю.
— Они... они... — я делаю паузу и собираю во рту слюну. Бородатое лицо наклоняется ближе, чтобы расслышать мои произносимые шёпотом слова, и я отвожу голову назад, смотрю прямо в его глаза и плюю ему в лицо.
Слышны крики на фарси, меня освобождают от цепей, которыми я был прикован к потолку, и бросают на землю. И, прежде чем вытащить из здания обратно на солнце, бьют по рёбрам сапогами с металлическими носками.
Нет, нет, нет... только не туда! Не надо обратно в яму! Нет, нет, нет!
— Не возвращайте меня обратно! Нет! Пожалуйста, пожалуйста, не надо!
— Тсс…
Моё сердце колотится, и я не могу отдышаться. Хотя образы из моего сна исчезли, я чувствую пот по всему телу и вкус песка во рту. Ощущаю вокруг себя прикосновения рук, и на мгновение усиливаю на них свою хватку, вонзая пальцы в мягкую плоть.
— Убери их!
— Здесь никого нет, кроме меня, Эван. Всё в порядке. Ты в порядке.
Судорожно дышу, мои глаза горят, и сколько бы раз я ни сглатывал, во рту всё ещё чувствуется песок. Открываю глаза, обескураженный незнакомой обстановкой, – комната, которую я совсем не узнаю, кровать, которая совсем не кажется мне знакомой, и женщина, имя которой я не помню.
Быстро моргаю, пытаясь осмыслить то, что меня окружает. Я в своей новой кровати, в своей новой квартире – не в пустыне. Ко мне прижимается мягкое тело, и кончики пальцев трут верхнюю часть сухожилия на шее и затылок. Я вдыхаю роскошный аромат и снова погружаюсь в сон.
***
Утром я просыпаюсь один, но место рядом со мной всё ещё немного тёплое.
Я слышу, как кто-то передвигается по кухне, и чувствую запах кофе и бекона. Заставляю себя подняться с кровати и направляюсь, потирая глаза, в гостиную.
Алина на кухне, в моём халате, переворачивает блинчики. Её волосы стянуты в высокий конский хвост, ноги босые, но она, кажется, не возражает против холодного деревянного пола. Мой извращённый ум на миг вызывает в воображении образ того, как она выглядела бы, если бы была беременна, но я быстро отбрасываю эту нелепую мысль. Она тянется к столешнице и небрежно подносит чашку кофе к губам.
Вся эта сцена сюрреалистична.
Она замечает меня и её глаза распахиваются шире в то время, как тело мгновенно застывает. Она наблюдает за мной ровно четыре секунды прежде, чем её плечи расслабляются, и она ставит чашку обратно на стойку.
— Ты долго спал, — говорит она тихо. — Я подумала, ты будешь голоден.
— Да. — И это правда. Я голоден, и еда пахнет фантастически. Наливаю себе чашку кофе и молча наблюдаю, как она всё раскладывает на две тарелки.
Я готовлю для себя, и не так уж и плохо, но есть что-то в том, когда готовит женщина, – такая еда всегда кажется мне вкуснее. Может быть, это потому, что я прилагаю усилия только для того, чтобы эту еду съесть, а не приготовить. Так или иначе, всё очень вкусно и напоминает мне стряпню Леле. Сметаю всё с тарелки и возвращаюсь за добавкой.
Я завершаю завтрак раньше Алины, хотя у неё на тарелке намного меньше блинчиков. Наливаю себе ещё одну чашку кофе, сажусь за кухонную стойку и наблюдаю в окно за рекой. Поток транспорта в утренние часы довольно плотный, но пробка в этот адский час-пик, похоже, рассасывается. В воздухе кружат снежинки, но, коснувшись дороги, тут же тают.
Помимо негромкого позвякивания и бряцания посуды, пока Алина моет её в раковине, в квартире больше не слышны никакие звуки. Я не предлагаю помощь, меня вполне устраивает просто сидеть тут и позволять ей заниматься своими делами. В квартире тепло, несмотря на зимний пейзаж за большими, от пола до потолка, окнами, и уже долгое время я не чувствовал себя так спокойно. Наблюдать, как она возится на кухне, увлекательно, но я, должно быть, всё ещё чувствую последствия того, что последнее время не спал больше одного-двух часов кряду, и слишком слаб, чтобы дать волю своим низменным инстинктам. Вместо этого я начинаю думать.
Рефлексия совсем не типичное для меня занятие. Раньше я заставлял себя размышлять, посещая регулярные сеансы терапии с назначенным правительством военным психологом, но перестал играть в эту игру с тех пор, как покинул Чикаго. Мозгоправ был хорошим парнем, и я всегда знал, что он делал всё возможное, но меня в конечном итоге уже не исправить.
Это то, что я принял, может быть, даже научился с этим жить.
Пока пялюсь в окно, не думаю ни о чём конкретном. Вспоминаю другие зимы в Чикаго, пробки и место у изгиба реки, где я предпочитал всегда сбрасывать тела. Я пытаюсь подсчитать количество зарубок, которые мог бы поставить на стволе моего «Барретта», но быстро сдаюсь.