Страница 40 из 102
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
"ПАБ-КРОЛ" В НЬЮ-ЙОРКЕ
- Знаешь ты, что такое "паб-крол". Натали? - спросил Лот. - Это что-то из словаря алкоголиков, - улыбнулась Наташа. Жених и невеста сидели напротив друг друга в гостиной дома на 13-й улице, где еще совсем недавно разыгралась дикая трагедия гибели старика Гринева. Время сделало свое. Пришибленная горем девушка понемногу начала оживать. Лоту было приятно подмечать прежнюю улыбку на лице Натали, сидевшей у широкого окна, за которым в садике Гриневых горел маленький костер огромного "индийского лета", охватившего сейчас весь штат Нью-Йорк. - Сразу видно, дарлинг, что тебе не пришлось поблуждать по бабушке Лондону над батюшкой Темзой... - Лот иногда в разговорах с Наташей употреблял русские слова, страшно коверкая их. Наташа совсем уже весело расхохоталась. - Немчура проклятый! Батюшка Темза! Надо говорить матушка Темза... - Извините, мисс, это заблуждение, - категорически опроверг Лот. - Я тоже прежде считал, что Темза - это Mother, однако англичане говорят the Father Thamse. - А ведь ты прав! - воскликнула Наташа. - Конечно же, батюшка Темз, как тихий Дон... Дон! Лот зажмурил глаза, словно от яркой вспышки: русская мина разорвала лед, и мгновенно не стало бежавшего впереди Хельмута... Он открыл глаза и снова улыбнулся Наташе. - Итак, моя дорогая невеста, мой милый эдельвейс, "паб-крол" (ползком по пивнушкам) - это любимый спорт лондонских бездельников. Мы с твоим братцем - добились высоких показателей в парном разряде. Что касается Токио... - О господи, при чем тут Токио? - притворно возмутилась Наташа. - Не так длинно, герр Лот! - Что касается Токио, моя милая, - профессорским тоном продолжал Лот, - то там эти вечеринки с бесконечной сменой баров называются "лестница". Увы, мои друзья самураи никогда не могли заранее сказать, куда ведет эта "лестница" - вверх или вниз. - А о чем говорит собственный опыт? - О Натали, мы же договорились не спрашивать друг друга о прошлом, округлил глаза Лот. - Интересно, какое прошлое надо скрывать мне? - сказала Наташа. - Явно неравная игра. Лот захохотал. - Да ну тебя! - сказала девушка, отвернулась, потом повернулась, сделала гримасу, наморщив нос. - К чему все эти разговоры? - Я тебе предлагаю русский "паб-крол" в Нью-Йорке. Недурно? - То есть? - Начинаем в "Рашен-ти-рум" на Пятьдесят седьмой улице, продолжаем в "Русском медведе", где, кстати, ты сможешь узнать свою судьбу у гадалки мадам Беверли. "Психоанализ и хиромантия! Сенсационные откровения! Вы увидите, как с будущего спадает покров таинственности!" Ну и заканчиваем в сногсшибательном ресторане "Елки-палки10" в обществе изысканных дипломатов, прыгунов и поэтов. Какова программа? - Гениально! - воскликнула Наташа и вскочила с кресла. - Ты серьезно? Я буду готова за несколько минут. - Только никаких бриллиантов, рубинов и жемчуга, - строго сказал Лот. Никаких шиншиллей и ягуаров. Скромный полувоенный костюм, кожаный ремень с пистолетом, валенки, малахай... Наташа убежала наверх, а Лот, на правах своего человека, прошел в соседнюю комнату, открыл дверцы бара, усмехнувшись, достал бутылку смирновской (еще из запасов старика Гринева), сыпанул в стакан перца на манер обожаемого своего Джеймса Бонда, выпил залпом и задумался. Программа, так весело принятая Наташей, грозила ему в этот вечер многими неожиданностями.
- Вот Никола-на-курьих-ножках, вот Церковь ризоположения, это Василий Блаженный, Дом Пашкова, Тверской бульвар, Садово-Триумфальная, Китай-город... - говорила Наташа, разглядывая роспись на стенах "Русской чайной11". Старая Москва Гиляровского в куполах и крестах, двухэтажные желтые домики, конка, пышнозадые извозчики, румяные красавицы, снег... - Отвечаешь за свои слова, Наташа? - ухмыльнулся Лот. - Я все это знаю с детства. Папа рассказывал и показывал старые книги с иллюстрациями, - девушка опустила глаза к шитой петухами скатерти. Она вдруг вспомнила какую-то картину Кустодиева: подсиненный снег, голые ветки огромного дерева, туча грачей... "Весна, я с улицы, где тополь удивлен, где даль пугается, где дом упасть боится, где воздух синь, как узелок с бельем..." И мгновенная, как летучий запах, тоска прошла сквозь сердце: воспоминание о жизни, которой она никогда не жила. В следующее мгновение она уже снова с улыбкой смотрела на стены. - Потрясающие фрески! - сказала она. - Не хватает только одной детали большой развесистой клюквы. Официант поставил перед ней коктейль "Московский мул", а в пустую рюмку налил для Лота сибирской лимонной. На этикетке среди царственных снегов Сибири росло лимонное дерево. - Вуд ю лайк закуска? На столе появились русские национальные закуски: икра, семга, корнишоны, жареный миндаль, анчоусы, стилизованные под раков лангусты. - Извините, эта девушка настоящая русская, - сказал Лот официанту. - Она из советского цирка. Есть у вас сало? Официант вежливо округлил глаза. - Сало, сэр? "Сало, млеко, яйко... Мы шли по окраине Полтавы, а мальчишки из-за заборов дразнились: "Сало, млеко, яйко - немец, удирай-ка!" Франц захохотал и показал им автомат, их как ветром сдуло. Франц бросил через забор оккупационную марку". - Ну хорошо, а черный хлеб у вас есть для цирковой артистки? Поймите, дорогой, эта скромная девушка ежедневно рискует жизнью, делает двойное сальто, глотает шпаги, горячие неоновые трубки и к тому же тоскует по родине. - Черный хлеб, сэр? - Ну да, черный хлеб. - Сэр?! - Э? - ? - Не совсем вас понимаю, сэр. - Вы, должно быть, здесь новенький. Черный хлеб из ржи. - О, ай си! - радостно вскричал официант. - Горбушка! Вы хотите, сэр, получить "горбушка"? - Да, да, - сказала Наташа. - Мы хотим "горбушка". - Сейчас узнаю, мисс, - радостно улыбаясь, сказал официант. - Немедленно соберу все сведения. Наташа, изнемогая, уткнула нос в салфетку Лот осушил рюмку, оглядел зал. В углу оживленно обедали два пожилых господина и две дамы. Каждое новое блюдо они встречали гоготом, возгласами "о-о!", им определенно казалось, что они находятся в самом центре загадочной русской страны. Неподалеку, недовольно морщась, сидел за стаканом чая старик с усами и эспаньолкой. Он читал газету "Новое русское слово". Больше в ресторане никого не было, если не считать одинокого плейбоя латиноамериканского вида, который вполоборота сидел на табурете у стойки и довольно нагловато - "поркос гусано" - поглядывал на Натали.