Страница 9 из 18
Это было большое здание, и теоретически здесь можно было чем-то разжиться, но отсюда явно уже по нескольку раз вынесли все мало-мальски ценное. Впрочем, чего им было привередничать? Только интересно, то, что местная гниль никому больше не была нужна, делало ли их меньшими мародерами?
Предполагалось, что Гэвин тоже должен был что-нибудь искать, но ему отлично сиделось после несчастного случая с зубами. Так что пока Андерсон бродил, в поисках вещей, которые могли им пригодиться, а Гэвин сидел — Коннор просто пялился по сторонам, зачарованно.
И вот сейчас, в Иерихоне у него снова было это лицо, почти восхищенное. Хотя с чего бы — ну двор, ну дамба, Ну люди.
Любопытные глаза условных одногодок следили за ними пристально, и Гэвин за пару быстрых взглядов сам попытался их рассмотреть. Иерихонские были какие-то слишком чистые, слишком спокойные, что ли. Не школьные. Не казалось, что они перебирают в голове варианты, как бы тебя наебать.
Гэвин рядом с ними особенно остро почувствовал себя вонючим и грязным, и разозлился — вот бы сейчас стыдиться своего запаха и своей грязи после долгого, тяжелого перехода. Когда они, такие чистые, небось, за стенами вообще не бывают. А ещё моются и едят каждый день, три раза в день. Небось знают здесь друг друга с пеленок и в итоге переженятся. Почему-то эта мысль его тоже очень злила.
— Че пялишься? — громко сказал он почему-то конкретно в лицо высокому мулату. Может, потому что у того было какое-то очень спокойное лицо, а глаза — очень светлые, и смотрели они невозмутимо.
Они замерли друг напротив друга на пару секунд, и Гэвин отмер только тогда, когда Андерсон окликнул его через весь дворик. И то, Гэвин отошёл, до последнего не разрывая с мулатом зрительного контакта, так что несколько раз чуть не подмел носом пол.
***
Их не собирались выгонять сразу же. И с явной неохотой, если судить по лицам взрослых, их готовы были и принять, и разместить.
Гэвин никогда не был особенным поклонником мытья, но сейчас перспектива вымыться и поспать в настоящей постели, может, даже на настоящем белье, была заманчивой до слез. Кинь ему иерихонцы голый матрац во дворе — он уже был бы рад, хоть и попытался бы не подать виду.
В здании с сырыми коридорами были душевые, и Гэвин бы никогда и никому не признался, особенно парням из школы, которых он никогда не хотел больше встретить, но душ оказался воплощением счастья.
Гэвин шел туда с кривой рожей и головой, полной мыслей о мулате, явно важном старике на коляске, который встретил их с нечитаемым лицом, и Андерсоне, которому стоило позвать и Гэвин почему-то откликнулся, — но чуть не умер от радости, когда удачно выкрутил беловатые вентили, и вода из лапки душа полилась идеальная.
Ничего больше не было — было только счастье стоять на холодном поддоне под струями воды, смывать с себя пот и грязь последних недель, намыливать несчастную голову, в которой только чудом не успело ничего завестись — и ни о чем не думать.
Одежда, которую ему выдали, ничем особенно не выделялась — заношенная, но чистая, даже наощупь: штаны, рубашка — и толстовка, видимо, чтобы не замёрз без куртки. Гэвину даже стало интересно, у кого конкретно все это отобрали, чтобы отдать ему. У того мулата со светлыми глазами? у черных тройняшек? у того бледного, тощего? кажется, это все, кого он успел рассмотреть. Может, у девицы в шапке?
Не важно, он в любом случае по этому поводу испытывал мстительную радость и только понадеялся, что его собственные шмотки действительно взяли, чтобы постирать, а не чтобы под шумок швырнуть в печь и не заморачиваться. Он любил свою куртку.
Или, может, у них есть запас никому не нужной чистой одежды для каждого случайно приблудившегося?
Гэвин вывалился из душа, размягший и счастливый, в тонком и шершавом, как наждачка, полотенце, и осекся.
Коннор в местной раздевалке стоял и тянул к горлу собачку черно-белой олимпийки, полностью одетый и белый, как будто отмытый до скрипа. И когда только успел? Мокрые волосы у Коннора ещё сильней завились и теперь липли ко лбу, а Гэвин до вида этих колечек как-то и не задумывался, что кому-то из них может понадобиться расческа — ему самому хватило протереть волосы полотенцем и пригладить пятерней. Хотя вон у Андерсона же тоже патлы.
Коннор молча встретился с ним взглядом, который при некотором воображении можно было назвать вопросительным — на чистом лице у него теперь чётче проступили родинки, и Гэвин даже оттуда, где стоял, мог бы их пересчитать: одна на веке, две на лбу, четыре на щеке — ещё одна была в ухе, но с такого ракурса было на разглядеть. Гэвин просто знал, что она есть, и Гэвину нужно было со всем этим как-то дальше жить.
Он с усилием оторвал взгляд от коннорова лица, негромко спросил: «чего пялишься?» — и отвернулся, не дожидаясь ответа. Коннор жизнерадостно сказал «ничего» ему в спину, судя по звукам — собрал вещи и закрыл за собой дверь.
Гэвин вздохнул с облегчением.
Рубашка была ему тесновата, а вот штаны пришлось подворачивать, но жить можно было. Тем более, что толстовка действительно оказалась тёплой.
Ужинали они вместе с местными, в большом помещении, похожем на амбар. Столы — в три ряда, у столов — лавки. На них сначала продолжали поглядывать, но, судя по всему, быстро привыкли и почти перестали замечать.
Гэвину это все еще напоминало школу — более свободную, без решеток на окнах, более цивильную, но все-таки типичную детройтскую школу со стенами выше человеческого роста и автоматчиками, расставленными по периметру. Даже амбар вполне тянул на их школьную столовую — если, опять же, вычесть решётки.
Они втроём сидели за одним столом и молча ели. Ужин был вполне съедобным. В школе так не кормили.
Интересно, как здесь было бы жить? Все что угодно лучше школы, особенно, если там так кормят.
На ночь их увела за собой девица в жилые помещения. По крайней мере, Гэвин посчитал их жилыми, ни с кем пересечься ему за вечер там не пришлось.
— Да-да, — сказал Андерсон, после того, как она вызвалась их устроить на ночлег, а Коннор в ответ посмотрел на него недоуменно, — идите.
Она стала у двери, ожидая, пока они с Коннором зайдут внутрь.
Кажется это была наспех расчищенная подсобка, под потолком светила голая лампочка, но в стене было окно, а на полу лежало два матраца, и на обоих — по одеялу. Гэвин подцепил пальцами край — под одеялом обнаружилась чистая простыня. Это уже было больше, чем им вообще стоило ожидать.
— Если что-то понадобится, я буду в конце коридора. Стучите.
Она ещё раз посмотрела на них, потом задержала взгляд на Конноре, сказала: «Подождите» — и вышла. Гэвин попытался было по виду Коннора понять, что ей было не так, и не смог. Он был отмытым и черно-белым, но в остальном — таким же, как и всегда, пальцы у него дергались, а волосы так и высохли, нечесанные.
Она вернулась через пару минут, придерживая еще один тюк с одеялом у бедра. Развернула его, положила сверху на матрац, сказала:
— Ещё одно. На всякий случай, сейчас ночи холодные. Отбой в одиннадцать, стучите, если что.
Она прикрыла за собой дверь, а они так и остались стоять.
Ну что же, здесь, судя по всему, вполне можно было жить. Теоретически.
***
С иерехонскими он таки поскандалил.
Они сцепились во внутреннем дворике — слово за слово, в ход пошли кулаки. Гэвин устал от того, как все было сложно, ему хотелось упростить мир, свести его к боли и перебрасыванию оскорблениями. В драке ему зацепили нос, и Гэвин на секунду ослеп, а потом двинул бледному по раскрытому плечу.
Их разняли.
У красивого мулата на щеке разбухал некрасивый синяк, а Гэвин мстительно вытирал кровавую юшку рукавом толстовки, которая явно принадлежала кому-то из присутствующих, и крысился исподлобья. Ему было больно и радостно. Он чувствовал себя живым.
Он видел, как через двор к ним спешат взрослые и не предпринял ничего, чтобы слинять. На мулата посмотрели осуждающие и он опустил голову, а Андерсон на Гэвина прикрикнул, и если бы Гэвин мог прижать уши к голове, он бы прижал, но на этом все кончилось. Что у них за дисциплина здесь такая, если они спускают драки?