Долгая история

Софья сделала глубокий вдох и около начала узкой винтовой лестницы всё-таки дрыгнула Торгашиху, от бойкого голоса которой у неё к тому времени звенело в ушах. Приведение с базарной руганью всосалось в стену, на прощание сложив из сжимающих непроданный браслет узловатых пальцев фигу.

Бейбарсова, дробно стуча по железной лестнице каблуками, взбежала вверх и оказалась на верхней лестничной площадке одной из налепленных на черепаху Тибидохса башенок-пристроек. Здесь располагалось три одинаковых, обитых клёпками двери. Одна вела в кабинет профессора Клоппа, ещё одна — в класс для занятий. Третья дверь с лестницы не отпиралась, пряча за собой личную сокровищницу ингредиентов профессора. Попасть в неё можно было только через профессорскую спальню, примыкающую к кабинету. При попытке же проникнуть в помещение с лестницы, дверь врастала в камень и просто-напросто переставала существовать — вместе со всеми, кому не посчастливилось в этот момент держаться за ручку.

Зная нелюбовь Клоппа к вторжению в его личный кабинет, Софья постучалась в крайнюю от узкого окна-бойницы дверь. Не дождавшись ответа, потянула ту на себя и самочинно проникла в заставленный партами и мини-очагами класс.

В освещённом единственной тусклой лампой на учительском столе помещении привычно пахло полынью и гарью с котлов. Отблески мерного огонька плыли по облупившемуся лаку исцарапанных ножами парт. По углам, до которых не дотягивался этот хиленький свет, словно хищные животные, припали к полу тени.

Софья, оглядываясь, прошлась по центральному проходу. Она была почти уверена, что в одном из этих тёмных углов пристроился на излюбленном трёхногом табурете профессор.

При первом беглом осмотре Клоппа в округе она не обнаружила. Однако на одной из лавок, вытянувшись вдоль неё и закрывшись рукой от света, навзничь лежал Вадим. На профессорском столе уже валялись какие-то бумаги — судя по всему, Вадимова домашняя работа.

Кроме Софьи, в магспирантуре у Клоппа учились трое. Маленький курс их вышел, к тому же, ещё и интернациональным по женской линии. Розовощёкая Кити перевелась из Магфорда ещё на третьем году школьного обучения, да так потом здесь и осталась. Вопреки законам логики, чужестранное Кейт отчего-то не трансформировалось в Тибидохсе в русское народное Катя. Вместо этого оно претерпело цепочку изменений Кейт-Кэт-Кити и прочно укоренилось на последнем. Некоторые шутники, правда, пошли ещё дальше, и звали Кейт созвучно с названием её любимого шоколадного батончика — Кит-Кэйт. Софья, однако, всё равно предпочитала Кити — из-за огромных ленточных бантов, которые Кити вечно таскала на шее, и которые стойко ассоциировались у Бейбарсовой с огламуренными котятами на тетрадных обложках.

Второй иностранкой можно было считать Зою — с ней, правда, всё обстояло несколько сложнее. Передающимся в её семье по женской линии магическим даром — если это можно было так назвать — была особенность влюбляться исключительно в людей отличной от родителей национальности. Таким образом, в каждое поколение Зоиной семьи вливались всё новые и новые гены, создавая иногда дичайшие комбинации во внешности будущих потомков. Формально Зоя являлась русской, в то время, как влюбившаяся в полковника русской армии Алексея Тетерева мать её была татаркой, её бабушка — индуской, и так далее в дебри генофонда. Поэтому ни разу неудивительно было, что Зоя встречалась с англичанкой Кити.

Сухопарый, с такими же высокими, как у Софьи, скулами и с тёмными кругами под пестреющими сеточкой воспалённых сосудов глазами — по которым Софья догадывалась, что он принимает что-то, строго запрещённое не только в Тибидохсе, — Вадим безнадёжно сох по Зое, с которой ему не суждено было быть сразу по двум критериям: он был русским, и он был парнем.

Бухнув свою стопку заданий на стол, рядом с уже присутствовавшей, Софья вернулась к Вадиму и, взяв того за пергаментно-желтое запястье, проверила пульс. Пульс, в отличие от всех остальных признаков жизни, у Вадима присутствовал, и даже довольно бодренький. Софья вернула руку на место.

Она сделала уже пять полных надежды шагов к выходу из класса, когда за спиной у неё раздалось негромко-вкрадчивое:

— А куда это вы собрались, Бейбарсова? Вас родители не научили здороваться с преподавателем при входе в класс?

Софья дёрнула головой, словно от беззвучного чиха, колыхнув платьем, развернулась на месте и очутилась лицом к лицу с безуспешно выискиваемым ею минуту назад профессором практической магии.

Профессор Зигмунд Клопп с прилизанной реденькой шевелюрой, торчащими в стороны ушами, меловой бледностью и запавшими глазами иногда внушал ей примерно те же подозрения, что и Вадим. Разница, однако, заключалась в том, что у Вадима данное состояние было явно нездоровым, в то время как у Клоппа, напротив, сигнализировало о том, что профессор находится в чрезвычайно добром здравии. О том же, каким он был в здравии недобром, история умалчивала.

Скоропостижно повзрослевший малютка Клоппик, по словам Тани, мало чем отличался от той своей версии, которую Софьина мама ещё застала на первых курсах своего обучения. Разве что отсутствовал ещё не успевший нарасти жирок, да, стараниями Медузии Горгоновой, упорно занимавшейся с малюткой Клоппиком дикцией, почти полностью сгладился жуткий профессорский акцент. В Клоппе — не иначе, как где-то на генном уровне — сохранилась даже трепетная любовь к крысиным жилеткам. Разумеется, жилетка старого профессора давно канула в небытие, отправившись на тряпки домовым, либо, что более вероятно, была утащена нежитью в подвалы, где ныне устилала какое-нибудь хмыриное гнездо. Что не помешало профессору выдуманным им специально для этой цели заклинанием сострочить себе новую, выглядевшую ещё гаже прежней. А вот артефактная серебряная ложка на цепочке, которую тибидохская администрация вовремя не дала деятельному меняле Малютке пустить в расход, через руки Сарданапала благополучно вернулась к миновавшему подростковый кризис владельцу и снова болталась на хилой профессорской шее, словно почётная медаль «за заслуги». Словом, с отличием окончив тёмное отделение и магспирантуру, к тридцати годам молодой профессор практической магии Зигмунд Клопп уверено шагал по проторенной собой прежним дорожке.

Софья, нацепив на лицо самую доброжелательную из своих улыбок, вежливо поздоровалась — разве что реверанс не сделала. Одновременно с этим за спиной Клоппа резко ожил Вадим, сполз с лавочки и тоже — правда, куда менее убедительно, — поспешил выразить свою радость от встречи с руководящим звеном. Клопп, нисколько не обманутый этой напускной радостью, с презрительным недоверием выслушал своих магспирантов, после чего любезно поинтересовался:

— Ну и как, зер гут* вам отдохнулось под заботливым родительским крылом?

Прежде, чем кто-то успел ответить, с лица Клоппа выветрилась как будто вежливая улыбка, и профессорский палец безапелляционно ткнул в учительский стол.

— Впрочем, без разницы! В верхнем ящике пять стопок работ младших курсов, которые, мои ленивые друзья, мне нужно раздать завтра их авторам. А насколько эти авторы тупы, предстоит решить вам прямо сейчас. Приступайте! Шнеля, шнеля** — ну, чего вы на меня уставились?

— Но, да мы ведь… Профессор Клопп, мы проверили свою часть работ на каникулах, — попробовал, чисто для галочки, воспротивиться Вадим, сразу обеими руками вяло указывая на две высящиеся стопки макулатуры.

— Всё просто: вы проверили, я — нет! В отличие от вас, у меня по горло дел, и тратить своё бесценное время на за пять минут нацарапанные по мотивам зельеварения сказки малолетних бездарей мне совершенно неприемлемо. Поэтому перья наперевес и марш за стол. Если явятся две другие наши пигалицы — разрешаю им вас сменить. Если не явятся — кто-нибудь, наберёте их после по зудильнику и передадите, что они отчислены, — очень спокойно, доброжелательно и гортанно пропел Клопп. После чего одёрнул болтающуюся на нём как на чучеле крысиную жилетку, заложил руки за спину и через дверь выплыл из класса в неизвестном направлении. На винтовой металлической лестнице зазвенели удаляющиеся шаги.