Страница 67 из 71
- Какое несчастье-переживать такие революции в моем состоянии! вздыхал Гейне. - Я должен был бы выздороветь или умереть.
Вскоре врачи выяснили, что держать Гейне в больнице бессмысленно: они ничем не могли помочь больному.
Поэта перевезли домой. Матильда поставила кресло у окна, где он проводил большую часть дня, с волнением прислушиваясь к шуму революционного Парижа.
Нервное возбуждение поддерживало в поэте силы. Он даже отваживался выходить из дому, если чувствовал себя немного лучше.
В мае, когда Париж был в цвету каштанов, в веселом кипении народа, Гейне вышел на улицу и с большим трудом поплелся по залитому солнцем городу. Помутневшие глаза различали пестроту революционных плакатов и воззваний, он видел еще не разобранные баррикады, коегде виднелись следы от пуль.
Гейне вошел в Лувр, эту сокровищницу мирового искусства, где он так часто бывал раньше, добрался до маленького зала, в котором на невысоком пьедестале стояла бессмертная статуя богини красоты Венеры Мнлосской. В зале никого не было, сквозь спущенные шторы пробивался бледный, рассеянный свет. Поэт опустился на колени перед мраморным изваянием, некогда извлеченным из земли с отбитыми руками. Древнегреческий идеал жизнерадостного, светлого и гармоничного искусства был воплощен для Гейне в этом изумительном творении безвестного скульптора. Великий жизнелюбец, Гейне со слезами на глазах прощался с миром прекрасного и человечного, с миром красоты, в котором он был своим человеком.
Он долго лежал у ног мраморной богини, как бы ища у нее сочувствия. И ему казалось, что она смотрит на него с грустью и состраданием и словно хочет сказать: "Разве ты не видишь, что у меня нет рук и, значит, я не могу тебе помочь!"
Так в последний раз Гейне вышел па улицу...
Летом Матильда увезла его в Пасен. Он жил там на маленькой вилле, лежал на матраце, постеленном в саду, среди цветов и деревьев.
Громы революции проносились над Францией, Германией и Венгрией. Полуослепший, парализованный поэт следил с напряженным вниманием за событиями па Европейском континенте. Ему привозили газеты и журналы, к нему часто приезжали посетители и рассказывали о происходящем. Гейне был так увлечен размахом событий, что даже по ночам видел причудливые сны: то ему снился Меттерних в гробу с якобинским колпаком на голове, то Ротшильд, который в испуге роздал свои миллионы беднякам и умер от страха, что он нищий.
После первых месяцев революционного подъема пришло разочарование. Повторилась старая история: рабочие, кровью своей завоевавшие победу, постепенно были отстранены от власти. Республика во Франции, управляемая временным правительством, оказалась для парижского пролетариата такой же мачехой, как и монархия ЛуиФилиппа. Гейне с грустью видел, что "народ, этот великий сирота, никогда не вынимал из революционной урны пустых билетов, более ничтожных, чем эти временные правители".
Гейне жадно следил и за развертывающимися событиями на его родине, в Германии. После того как 13 марта в Вене вспыхнула революция и всемогущий Меттерних бежал в Лондон, в Берлине началось восстание.
Прусское правительство надеялось подавить рабочие выступления, но на улицах Берлина, подобно Парижу, Вене и Будапешту, произошли ожесточенные уличные бои. Пролетариат одержал победу на баррикадах, феодальная монархия была свергнута, король отрекся от власти.
В эти бурные дни Маркс и Энгельс приехали в Париж, где создали Центральный комитет Союза коммунистов.
Они вдохновляли немецких эмигрантов возвращаться на родину для участии в революционных боях.
Во время короткого пребывания в Париже Маркс посетил больного друга, который горько жаловался на то, что он выбыл из строя в эти горячие дни, когда "снова грохочут барабаны... ".
Возвратившись в Германию, Маркс и Энгельс стали издавать в Кельне "Новую Рейнскую газету", и Гейне узнавал из нее о ходе революции.
Вскоре Гейне мог убедиться, что он справедливо не доверял буржуазным радикалам, считавшим себя истинными друзьями народа. Они захватили власть в Германии и предали рабочих. Во Франкфуртском национальном собрании это предательство было узаконено избранием свергнутого прусского короля Фридриха Вильгельма IV гер м а неким и м пер втором.
В сердце Гейне закипело негодование сатирика. С огромным напряжением сил, лежа в постели, поэт писал на больших листах бумаги, не видя букв и не умея прочитать написанное. В сатире "Михель после марта" он осмеял простодушных немецких обывателей, попавших впросак после поражения революции. Тени феодального прошлого, тевтономаны, столпы реакции снова завладели страной:
Попы, дипломаты (всякий хлам),
Адепты римского права
Творила единенья храм
Преступная орава.
А Михель пустил и свист и храп
И скоро, с блаженной харей,
Опять проснулся, как преданный раб
Тридцати четырех государей.
Раболепие немецкого мещанства подверглось едкому осмеянию в сатире "1649-1793-???". Революция 1649 года казнила английского короля Карла I. Французская революция гильотинировала Людовика XVI и его жену Марию-Антуанетту. Но Гейне ставит три вопросительных знака - когда же будет революция в Германии и как поступят верноподданные немцы, везя своего короля на казнь:
Карета с гербом, с королевской короной,
Шестеркою кони под черной попоной,
Весь в трауре кучер, и, плача притом,
Взмахнет он траурно-черным кнутом,
Так будет король наш на плаху доставлен
И всепокорнейше обезглавлен.
Выборы германского императора, возня буржуазных либералов и националистов вокруг этого "события" представлены в сатире "Ослы-избиратели", где весь механизм выборов перенесен в животное царство:
Свобода приелась до тошноты.
В республике конско-ослиной
Решили выбрать себе скоты
Единого властелина.
Разгром революции 1848 года нашел отклик в одном из сильнейших стихотворений Гейне этой поры, носящем хронологическую дату в виде заглавия: "В октябре 1849 года":
Умчалась буря - тишь да гладь.
Германия, большой ребенок,
Готова елку вновь справлять
И радуется празднику спросонок.
Реакция наступает по всем линиям: "последний форт свободы пал, и кровью Венгрия исходит". Но Гейне завидует мадьярам, сраженным в борьбе за национальную независимость:
Ты пал, мадьяр, в неравном споре,
Но верь мне-лучше умереть,
Чем дни влачить подобно нам, в позоре.
Поэт посылал отравленные стрелы в сердца врагов.
Он себя чувствовал непобежденным бойцом, тридцать лет стоявшим на посту свободы:
Ружье в руке, всегда на страже ухо,
Кто б ни был враг - ему один конец'
(Вогнал я многим в мерзостное брюхо
Мой раскаленный, мстительный свинец.)
Но что таить! И враг стрелял порою
Без промаха, - забыл я ранам счет.
Теперь - увы! Я все равно не скрою
Слабеет тело, кровь моя течет...
Свободен пост! Мое слабеет тело...
Один унал - другой сменил бойца!
Я не сдаюсь! Еще оружье цело,
И только жизнь иссякла до конца.
ПРОЩАЛЬНЫЙ НОМЕР
Неожиданная радость осветила комнату больного Гейне. В тихое июньское утро 1849 года, когда поэт, забывшись в глубоком кресле, ждал, пока Матильда и сиделка перестелят его постель, раздался легкий стук в дверь.
- Одну минуту, - сказала Матильда.
Обе женщины подняли Гейне на широкой простыне и понесли его к постели. Но тут распахнулась дверь, и на пороге появился Карл Маркс. Его смуглое лицо было хмурым и сосредоточенным, а в больших черных глазах отразился невольный ужас, когда он увидел, в каком состоянии находится Гейне. Все движения Маркса, быстрые, порывистые, свидетельствовали о том, что он полон сил и чисто юношеской энергии.
- Здравствуйте, дорогой друг! - нарочито весело сказал Маркс своим громким голосом. Заметив, что Гейне силится разглядеть его, щуря полуослепшие глаза, он добавил: - Это я, Карл Маркс. Как живете?