Страница 31 из 71
Друзья много говорили о немецкой литературе и ее будущем.
- Время романтизма, - говорил Иммерман, - уходит в безвозвратное прошлое. "Новые птицы - новые песни" - гласит паша пословица. Мы с вами, Гейне, новые птицы и поем радостную песню навстречу восходящему дню. Должна же когда-нибудь кончиться рабская, безрадостная пора в жизни немецкого народа, и наш долгторопить ее окончание.
Гейне поднял бокал пенившегося рейнского вина и чокнулся с Иммерманом:
- Я вольный рейнский стрелок. С какой радостью я выпускаю свои стрелы в прусского орла и вижу в вас своего соратника!
Иммерман слушал горячие речи Гейне, и довольная улыбка озаряла его лицо.
- О, Рейн, Рейн! - воскликнул Иммерман. - Он был рубежом свободы в горячие дни французской революции, и веселый рейнский народ еще скажет свое слово... Вы очень любите свой Рейн, Гейне? - неожиданно спросил Иммерман.
Были тихие сумерки. Лиловые тени ложились по полу и стенам комнаты. На фоне окна резко выделялся тонкий силуэт Гейне. Поэт, погруженный в задумчивость, сжимал двумя руками виски. Потом опустил руки, слегка приподнял голову и прочитал тихим, задушевным голосом:
Не знаю, что стало со мною,
Душа моя грустью полна.
Мне все не дает покою
Старинная сказка одна.
День меркнет. Свежеет в долине,
И Рейн дремотой объят.
Лишь на одной вершине
Еще пылает закат.
Там девушка, песнь распевая,
Сидит высоко над водой.
Одежда на ней золотая,
И гребень в руке - золотой.
И кос ее золото вьется,
И чешет их гребнем она,
И песня волшебная льется,
Так странно сильна и нежна.
И, силон плененныи могучей,
Гребец не глядит на волну,
Не смотрит на рифы пол кручей,
Он смотрит туда, в вышину.
Я знаю, волна, свирепея,
Навеки сомкнется над ним,
И это вес Лорелея
Сделала пеньем своим.
- Вы великий поэт, Гейне, вас не забудут поколения! - воскликнул Иммерман. - Это я пророчу вам, как старший собрат.
Гарри весело засмеялся. Старший брат!.. Карл Иммерман был всего на год старше Гейне, и оба они принадлежали к новому поколению, которое страстно искало новых путей в литературе и жизни...
Берлин радушно принял Гейне в свои объятия. Теперь он был только гостем прусской столицы и на правах гостя привлекал к себе всеобщее внимание - ив салонах, и в литературных кафе, и среди бывших студенческих товарищей. Рахель обрадовалась приезду Гейне, согрела его своей заботой. Глаза Фредерики Роберт, красавицы, которую он воспевал в стихах, светились нежностью. Он читал ей и ее мужу Людвигу Роберту новые стихи, только что появившиеся в "Собеседнике". Профессор Губиц тепло принял Гейне, но не удержался от поучения:
- Вашу "Лорелею" знает весь Берлин наизусть. Это шедевр, уверяю вас! Вы настоящий лирик. Я не советую вам надеяться на карьеру политика и публициста. Вас ждет лавровый венок поэта.
- Но мне нужен также меч воина, - ответил ему Гейне.
Губиц только покачал головой. Ему не нравилось, что крамольные мысли гнездятся в голове Гейне. Излишний пыл вреден в прусском государстве, это Губиц хорошо знал как редактор "Собеседника".
В этот приезд Гейне ближе сошелся с Адальбертом Шамиссо. Француз по рождению, эмигрировавший в Германию с семьей во время французской революции, Шамиссо стал немецким писателем и учечым-ботаником. Этот живой и разносторонний человек обладал большим поэтическим даром. Его баллады и лирические стихотворения дышали искренней любовью к простым людям. Героями поэта были не средневековые рыцари и дамы, как у большинства немецких романтиков, а незаметные труженики:
землепашец, прачка, городские бедняки. Особенно была известна его повесть "Необычайные приключения Петера Шлемиля". Здесь фантастическое и реальное сливались вместе, и горемычный герой Петер Шлемиль, продавший свою тень черту, чтобы разбогатеть, выступал как живой укор корыстолюбивому и жестокому обществу, жертвовавшему всем для наживы.
Адальберт Шамиссо был знаком со стихотворениями Гейне и любил их. Ему захотелось сблизиться с молодым поэтом, и теперь к этому представился случай. Оживленные беседы между ними касались различных предметов.
Шамиссо расспрашивал Гарри о его литературных и жизненных замыслах, а Гейне с интересом и волнением слушал бесконечные рассказы Шамиссо о кругосветном путешествии, совершенном им в 1815-1818 годах на русском судне "Рюрик". Лицо Шамиссо становилось воодушевленным, длинные волосы небрежно спадали на плечи, румянец разгорался на щеках, - и рассказчик с пылом говорил о неведомой для Гарри стране, о России, где он побывал, о русской литературе и русском языке, который хорошо изучил.
Много новых и сильных впечатлений увлекло Гарри, но он должен был торопиться обратно в Геттинген.
На обратном пути дилижанс стоял в Магдебурге лишь полчаса. Это было на рассвете, и Иммерман, верно, спал крепким сном, не подозревая, что совсем недалеко, на почтовой станции, бьется любящее его сердце Гейне. На этот раз свидание не состоялось, и Гарри огорченно проехал через город, в котором он недавно пережил четыре увлекательных дня.
В Геттингене Гейне узнал глубоко трагическую весть: в Миссолунгах, в Греции, погиб великий английский поэт Байрон, любимейший из литературных современников Гейне.
24 мая 1824 года Гейне написал в Люнебург Рудольфу Христиани: "...мне сообщили, что мои кузен, лорд Байрон, умер в Миссолунгах. И это великое сердце перестало биться! Оно было великое, и оно было сердце, а не мелкая яичная скорлупка чувств. Да, этот человек был велик, он в муках открывал новые миры, он по-прометеевски презирал жалких людей и их богов, еще более жалких, и слава его имени достигла и снеговых гор Фуле и жгучих песков Леванта... Не скоро мы увидим равного ему. Я велел объявить траур повсюду..."
Берлинскому другу Мозсру он сообщил: "Смерть Байрона меня потрясла. Он был единственным человеком, которого я ощущал как родного, и во многом мы, вероятно, были схожи. Шути над этим сколько хочешь...
С Байроном я всегда обходился свободно, как с равным себе соратником. С Шекспиром я совсем не могу общаться запросто, - я слишком чувствую, что я ему не ровня.
Он всесильный министр, а я только надворный советник, и мне кажется, что он в любую минуту может меня сместить".
ВСТРЕЧА
Старый слуга с пышными седыми бакенами стоял в палисаднике перед домом и сосредоточенно чистил сюртук. Он легко проводил щеткой по сукну кофейного цвета, бережно снимал волосок с рукава и вдруг начинал ожесточенно тереть то место, на котором замечал пятнышко.
Было раннее утро, солнце ласково согревало землю, и не верилось, что уже октябрь - до того было тепло и не похоже на осень.
Слуга продолжал производить свою операцию, не обращая внимания на окружающий мир. Он был полон сознания собственного достоинства.
Неподалеку от дома стоял молодой человек с рюкзаком за спиной. Он держал в тонких, нежных, как у женщины, руках легкую трость. Одет молодой человек был очень тщательно, хоть и небогато. Легкий ветерок развевал шелковый шарф на его шее. Довольно длинный темно-зеленый сюртук сидел на нем не без элегантности.
У него были мягкие черты лица, а из-под шапки, сдвинутой на макушку, весело прооивались вьющиеся светлокаштановые волосы. Слабый румянен играл на лице, отражавшем не то озабоченность, не то растерянность.
Наконец, отважившись, незнакомец приблизился к палисаднику. Слуга продолжал свою работу, не обращая внимания на чужого человека. Он закончил чистку сюртука, бережно поправил красную ленточку в петлице, ловко перебросил господское платье через руку и приготовился уйти в дом. Тут-то его и окликнул незнакомец:
- Простите меня, не вы ли слуга его превосходительства?
Да, - ответил тот. - Чем могу служить? - И это он сказал тоном, каким, несомненно, говорил его барин, когда был чем-то недоволен или расстроен.
- Я просил бы вас - и, надеюсь, это не будет вам в тягость передать его превосходительству это письмо.