Страница 76 из 95
– Привет, Лизок. Как клиника? – слышу голос друга и облегченно вздыхаю. За брата я могу не беспокоиться. Руслан держит свое слово.
– Привет, Сереж. Здесь очень хорошо, птички поют и сирень цветет. Можешь выйти из палаты?
– Ага, – не слышу, что Сергей говорит Ване, но через пару минут он возвращается к нашему разговору. – Я в коридоре.
– Как Ваня после операции? Что врачи говорят?
– Операция прошла успешно. Вчера его перевели из реанимации в обычную палату, я ночевал вместе с ним. Утром врач приходил, делал какие–то процедуры, говорит, что динамика положительная.
– Я рада. Очень. Извини, что тебе приходится сидеть с ним.
– Прекрати, Лизок. Вы с Русланом самые близкие люди для меня, и если не помогать вам, тогда кому?
– Спасибо, я очень ценю это. Как он? – тихо спрашиваю я, и Сергей сразу понимает, что я спрашиваю не о брате.
– Руслану я не могу дозвониться сегодня, трубку не берет. Но ты не переживай, такое с ним бывает, когда его мозг переполнен мыслями. Ему сейчас надо очень много думать.
– Я понимаю. Ты знаешь, он встречался с отцом?
– Встречался. Разговор был предсказуем, но от этого не менее отвратительным.
– Значит, его отец не отступился?
– А что был такой вариант? – усмехнувшись, сказал друг. – Лиза, я не думал, что ты такая наивная. Дамир будет до последнего давить на Руслана, ему нужен этот проект. И это вопрос не бабок, не влияния, а вопрос спасения собственной продажной шкуры. Он пообещал очень серьезным людям эту землю, а слово, как говорится, не воробей. За него нужно отвечать, иногда и собственной жизнью.
– Мне страшно.
– Не боись, Лизок. Руслан не так прост, и нужные знакомства тоже имеет. Ты главное не дергайся там, не переживай, и, если Руслан позвонит, постарайся говорить спокойно, не так, как со мной сейчас. Ему нужен холодный ум, а это зависит от тебя. Если ты будешь нервничать и истерить, он сорвется к тебе и запорит всю конспирацию на хрен.
– Я знаю. Я постараюсь. Но меня сжирает эта неопределенность. Пообещай, что ты позаботишься о Ване?
– Могла бы и не просить об этом. Не надо меня такими просьбами обижать.
– Спасибо, Сереж.
– Отдохни там, шесть лет же без отпуска пахала. Позагорай, ягодки покушай, просто выспись.
– Я постараюсь.
– Передаю трубку Ивану.
– Слушаю, – слышу недовольный голос брата. Ему не понравилось, что мы с Сережей разговаривали за его спиной.
– Ванюш, ты только не волнуйся, тебе нельзя. Да и к тому же Руслан и Сергей больше перестраховываются. В общем, эти два друга упекли меня в стационар, так как у меня не проходят головные боли после сотрясения. Здесь, в принципе, лечения никакого, только отдых.
– Если надо, то ты лежи и не нарушай режим.
– Я обещаю. Но и ты в свою очередь пообещай, что будешь беречь себя. И если у тебя что–то заболит, то ты об этом сразу скажешь доктору или Сергею.
– У меня все хорошо. Сегодня доктор мне иголки втыкал в пальцы, и ты представляешь, мне было больно. Я чувствую ноги, Лиза.
– Я рада, Ваня, очень.
– Я, конечно, понимаю, что я не сразу встану и пойду, и на реабилитацию понадобятся, возможно, годы, но я готов к этому. Я понял, к чему надо стремиться.
– Я люблю тебя, родной.
– Ты плачешь?
– От радости.
– Не плачь. Улыбнись лучше.
– Я улыбаюсь.
– Я люблю тебя, сестра. И надеюсь, ты скоро приедешь.
– Как только … выпишут, я сразу к тебе.
****
Въезжая на арендованной машине во двор, я сразу приметил новое авто на стоянке, аккурат под моими окнами. Ещё и не прячутся, собаки. Папа начал охоту. Что ж, ожидаемо. Оставаясь незамеченным, я разворачиваю машину и уезжаю, благо мне есть куда.
На другом конце города, в старом спальном районе я бываю крайне редко, а точнее два раза в год: в день её рождения, и в день смерти. Последний год своей жизни мама провела в этой квартире. Она очень сильно болела, практически не ходила, рак убивал её медленно. Отец не хотел на это смотреть. Он решил эту проблему по–своему, просто купил ей квартиру и перевез, оставив её совершенно одну на двое суток. Узнав об этом, я переехал к ней, нанял сиделку и медсестру, которые помогали ей, когда я был на работе. За этот год мы с мамой очень сильно сблизились, потому что оба понимали, что каждый последующий день может стать для неё последним. Мы о многом говорили, я никогда ей не лгал, а она никогда не осуждала, даже если я рассказывал о чем–то плохом. В последние свои дни она очень печально на меня смотрела, будто хотела что–то сказать, но не решалась. Мне бы спросить, но я все время куда–то спешил. У меня тогда только открывался клуб, и я практически сутками пропадал на работе. Она умерла одна. Меня не было рядом, я был на очередной вечеринке, которую организовывал для нужных людей отца. Мне позвонила сиделка, сообщила, что мама ушла во сне. Я, бросив все дела, уехал к ней, а отец так и остался там, с друзьями. Появился он только через три дня, на похоронах, как положено, в темном костюме и черных очках, закрывающих его бесстыжие глаза. Стоя у её гроба, при этом ни разу на неё не взглянув, он усердно принимал соболезнования от губернатора, мэра и других важных людей. А ведь они тогда пришли не ради него, а ради дочери очень хорошего и честного человека. Все они чтили память моего деда и хорошо знали маму. Только ради неё я не выволок его из зала прощания и не спустил с лестницы. Я позволил ему отыграть его новую роль скорбящего вдовца.