Страница 2 из 3
Увлечение игрой в карты привело к поголовному упадку нравов. Поля зифизов быстро зарастали, прекратилась выгодная торговля, молодёжь перестала вступать в традиционный брак. Можно было выиграть ночь утех у любой незадачливой красавицы, а при удачном стечении обстоятельств, пожелать, чтобы она вполне легально родила от вас постороннего ребёнка.
В какой-то момент племя зифизов кануло в абсолютную анархию карточных отношений. Игра в трэшшу поколебала все общественные устои заигравшегося народа. Чтобы как-то вывести племя из хаоса неразберихи была учреждена специальная коллегия игры, попасть в которую можно было только путём непредсказуемого жребия. После долгих препирательств коллегия, наконец, сумела составить удобный для большинства график игры и принять несколько краеугольных законов, делающих игру более доступной и упорядоченной. Играть теперь разрешалось только в чёрную половину суток, вся остальная половина времени, полная наглядного солнца и зрения, посвящалось обязательному исполнению чужих желаний или, соответственно, вкушения радостей собственного выигрыша. Проигравшего прошлой ночью игрока более не допускали к картам до тех пор, пока он не рассчитывался с победителем в полном объёме. В связи с этим воровство, прелюбодеяние и человекоубийство стали вполне ординарными занятиями для всех, без исключения, членов племени. Лишение жизни, которое было совершенно в уплату святого карточного долга считалось неподсудным и избегало предусмотренного при других обстоятельствах наказания. Со временем судопроизводство и юриспруденция оказались излишними и были напрочь упразднены из общества зифизов, как атавистические. Всё, что ни совершалось внутри племени совершалось исключительно по воле и случаю разбушевавшейся карточной игры.
Епифан признаётся, что он тоже испытал на себе влияние этой помрачающей разум заразы. Почти четыре года проведённых на территории племени не прошли для него бесследно. Все эти четыре года он, как последний сумасброд, самозабвенно предавался пороку карточной игры, не в силах побороть в себе лукавого. За это время он вынужденно обобрал десяток заезжих купцов, разгонял облака над головой победителя, раздавил пять тысяч девятьсот шесть тараканов, выпил целую бадью ослиной мочи, умертвил восемь человек, спал с бесчисленным множеством особей обоего пола, лишился правого яичка, дважды ставал невольным отцом и четырежды - насильником, целый день левою ладонью закрывал солнце и даже был вторым послушником в храме Главной Колоды, на картах которой не было ни единого видимого знака силы или масти и играть коими было по плечу только глубоко эзотерическим монахам.
Те кто отказывался исполнять желание из страха или прочих персональных предрассудков наказывались самым жутким и бесчеловечным образом - их лишали возможности принимать участие в дальнейших играх. Руки таких нечестивцев окунали в живую смолу, чтобы те не могли удерживать карты тайком. Правда людей с тяжёлыми чёрными руками, по утверждению Эпифана, увидеть было практически невозможно. К этому времени они почти перестали водиться и считались чем-то вроде грандиозного промаха природы. Несмотря на обильно чинимые всюду безобразия, зифизы не знали, что такое тюрьма, ибо безобразия эти в глазах обывателя являлись нейтральными и вполне законными явлениями мира наравне с дождём или прозрачным ветром. Для аборигенов они представлялись неотъемлемой частью божественного промысла игры.
Каждый житель племени мог стать кем угодно. Игра с лёгкостью возносила самых незначительных людей на вершину иерархической пирамиды. Если кому-то везло, то за одну азартную ночь он мог легко превратиться в ослепительного царя царей. Известен случай когда за одни неполные сутки на троне зифизов друг друга сменило четыре неоспоримых шахиншаха. Причём один из них был дочерью рабыни - увечная девочка одиннадцати лет, а другой - дрессированной мартышкой из Тапробана.
Но погрязшим зифизам даже этого показалось мало и в своей сумасбродной страсти к игре, они, в конце концов, посягнули на недосягаемые доселе атрибуты сверхъестественного. В некоторых исключительных случаях, когда игра одного из игроков вызывала восхищение и, по общему мнению, считалась несравненной, ему разрешалось возжелать себе быть почитаемым богом, одним из ста девяноста девяти в пантеоне зифизов, и тогда всё население племени, и даже могущественный шах, были обязаны беспрекословно потакать его божественной воле. Если такой "Бог" говорил, что наступила зима, то все без исключения зифизы, несмотря на палящее киликийское солнце, должны были ходить в толстых пушистых одеждах и неподдельно мёрзнуть на солнцепёке. Бог мог объявить день ночью, превратить Луну в солнцеликое светило, а мужчину - в противоположную женщину, и никому не приходило в голову этому противиться, как не приходило в голову противиться естественному ходу бытия.
В анналах встречается и совсем уж экстраординарный случай, когда один из блистательных игроков в трэшшу, пожелал, чтобы его считали не привычным, навязшим в зубах, стареньким небожителем, а новым двухсотым божеством, самым могущественным в пожилом пантеоне, своего рода "каххой" небесного царства, который волен колотить всех остальных более слабых богов. Таким образом колода карт стала прообразом трансцендентного мира, целиком строящегося на принципах дольней игры людей. Многие религиозные воззрения зифизов, по всей видимости, уходят своими корнями в древнюю карточную игру, со временем выветрившуюся из памяти предков. Каждая карта этой архаичной и утерянной во времени колоды, поименовала и определила силу и масть каждого из соответствующих богов. Что в колоде карт, то и на небе, что на небе, то и в колоде. Боги не что иное, как пальмовые карты в голубых руках Мироздания.
Что же касается случая с блистательным игроком, возжелавшим являться каххой горнего мира во плоти, то коллегия игры, после тщательных прений решительно ему отказала, ссылаясь на то, что введение в колоду двухсотой карты требовало предварительной малой игры небесными картами. А поскольку таковое условие не было соблюдено, то введение каххи в божественную колоду, считается принципиально невозможным.
На последней странице своих заметок Епифан сообщал: " Не в силах бороться с искушением игры, я, словно крыса, бежал из этого проклятого места. Трое суток я провёл, как в лихорадке, спасаясь бегством, хотя меня никто не преследовал. Жадная сила тянула меня обратно - я бежал от самого себя. Даже сейчас, спустя восемнадцать месяцев, когда я вспоминаю нечестивое и блаженное время, проведённое мной на корточках и с картами в руках, моё сердце обливается горькой кровью, а из глаз текут обильные слёзы. Теперь мне воочию видится, что край в верховье реки Игр есть новый Содом нашего мира. Воистину племя зифизов - отродье Диавола, подпавшее под иго врага человеческого."