Страница 59 из 66
Стремясь разрушить укрепления Севастополя, противник применил подземную минную войну. Им было прорыто под землей 1000 метров галерей и произведено 120 взрывов. Но защитники Севастополя своевременно развернули контрминную борьбу и за 7 месяцев подземно-минной войны проложили более 5000 метров галерей и рукавов – в 5 раз больше противника, и произвели 94 крупных взрыва и несчетное количество мелких.
Распрощавшись с гостеприимным хозяином и прихватив по дороге в кампанию знакомого еще по Бахчисараю офицера-артиллериста прапорщика Ершова, Лев Николаевич отправился на знаменитый Шварцевский редут в севастопольское подземное царство. По дороге спутник рассказал много интересного и необычного, война опрокинула все прежние представления, например специальные крепостные лафеты оказались мало что громоздки, так еще и сильно уязвимы для вражеского огня. Пришлось их заменить на полевых укреплениях обычными морского типа, эти дешевле и куда как устойчивее к воздействию вражеского огня. Добираться пришлось долго, под свист снарядов по траншеях, ходам сообщений и каким-то канавам, наполненным чуть ли не по лодыжку вонючей, желтоватой грязью, норовившей оторвать у сапог каблуки. В траншеях и по краям ее виднелись матросы и арестанты с носилками, брели легкораненые, шедшие без посторонней помощи на перевязочный пункт. По бокам окопа виднелись грязные норки, в которых, согнувшись, могли поместиться одному-два человека. В таких нишах днем отдыхали пластуны и саперы. Вот один из них высунул ноги из ниши, чтоб перемотать портянки другой сидит на старой овчине и раскуривает трубку. По брустверу окопа чиркнуло ядро и обдав солдат грязью ушло рикошетом в небеса, в ответ только беззлобная ругань пострадавших, к таким событиям здесь давно привыкли. Противно взвизгивают над головой винтовочные пули, неприятная музыка войны. Опытные солдаты по свисту давно уже научились различать из какого оружия выпущена свинцовая посланница смерти. Так пуля Минье ласково названа "лебедушкой", пуля Нейслера получила прозвище "молоденькой", простая круглая – так понятное дело "нашенская". Зачастую старые воины приученные "гордо стоять" под обстрелом гибли чаще чем молодые и осторожные. Стрелянные и уже неопасные "наперстки" подбирали, казна охотно покупала металл для отливки пуль. Иногда неприятельские пули различных типов служили фишками при игре в шашки.
– Эк их строчат сегодня, да только ядру али пуле кланяться не стоит, они не любят этого. Да и толку тут нет, которой пули полет слышишь – та, значит, давно уже позади. А тех, которые в вас попасть захотят, вы и не услышите. – философствовал с апломбом знатока Ершов, забыв однако, что его спутник уже успел повоевать на Кавказе и обстрел для него не в новинку.
Пройдя очередную траншею, вышли наконец в изрытое воронками пространство, окруженное земляной насыпью, это и есть тот самый бастион или как народ называет – Шварца, хоть это и не совсем верно. Внутренняя площадка покрыта постройками, перерезана насыпями, землянками, пороховыми погребами, буграми, в которых чернеют отверстия – входы в подземные жилища, называемые блиндажами. Военный инженер, взросший на книгах и слепо следующий уставным правилам фортификации, ужаснулся бы от всего сердца при виде таких узеньких мерлонов, причудливо неправильных фронтов укреплений, устроенных вдохновением Тотлебена и житейской необходимостью. Все было построено как бы наперекор всякой рутине, всем преданиям состарившейся фортификационной науки. Бруствера росли и утолщались с такой же прихотливостью: там брошено было лишь несколько туров, насыпанных землею; в другом месте громоздились толстые стены из бочек, деревянных брусьев, мешков с землей, с обшивкой из туров, фашинника и так далее. Все строилось, все созидалось по мере настоятельной потребности, не для красоты или симметрии, конечно. Невольно в голову пришла мысль, что его императорского величеству, почитаемому у нас великим строителем и военным инженером это безобразие вряд ли бы понравилось. Одним из гениальных и спасительных, без преувеличения, решений стало не приспособление естественного рельефа местности в систему укреплений, а вписывание системы укреплений в уже имевшийся естественный рельеф. То есть то, что в иных условиях нужно было разрабатывать кирками, ломами и лопатами, за рабочих делала сама природа. Кроме того, понимая, что крымский грунт сам по себе уже не приспособлен к разработке, позиции вписали в его геологию. Делалось это очень просто и примитивно. Если раньше намеченная позиция строго трассировалась и, не принимая во внимание категорию грунта, возводилась исключительно по плану, то здесь все было наоборот. Снимался верхний слой мягкого грунта, и определялись те места, которые можно было разрабатывать с наименьшими усилиями. По ним и проходили траншей, в них и устраивались батареи.
– Они от нас всего в ста саженях, – сказал прапорщик Толстому, у которого вызвался быть проводником, – Еще немного и можно будет пустить в дело ручные гранаты.
– Быть не может!
– Да вот сами увидите. Пожалуйте сюда. – Ершов подвел приятеля к амбразуре, укрытой веревочным щитом, такие стали применять вместо деревянных еще полгода назад. – Только будьте осторожнее! Учтивые французы здесь с нами не церемонятся! Их штуцерные постоянно обстреливаю наши позиции, и случается попадают.
Лев взглянул в узкую щель между щитом и пушкой: виднелся желтоватый вал неприятельских траншей, лежали такие же, как у нас, мешки и плетеные туры и выскакивали белые дымки из бойниц, казалось, без всякого шума, так как в воздухе стоял хаос звуков. Наблюдателю, не искушенному в тонкостях осадной войны, открывшаяся картина ровным счетом ничего не говорила. Прямо с бастиона спустились они, приблизительно по восемнадцати ступенькам, в потерну, тянувшуюся на протяжении семнадцати саженей, до самого эскарпа, в который она выходила. Напротив, в контрэскарпе, начиналась галерея не так уж просторная, фута в 4 1/2 высоты, тут с трудом могли идти два человека рядом. Дневной свет мерцал слабее, погружались все более и более во мглу, обдало могильной сыростью… С непривычки едва можно было различать предметы, несмотря на то что здесь горели, не в дальнем друг от друга расстоянии, стеариновые свечи, вставленные в особого рода шандалы, воткнутые в земляную стену и масляные лампы. Подаваясь вперед, надо было идти уже пригнувшись, потому что галерея, углубляясь вперед, постепенно понижалась и наконец достигла только трех футов высоты. От дневного света нас отделял слой земли в восемнадцать футов. Гробовая теснота, мрак и сырость непонятной тяжестью давили на грудь, возбуждая какую-то тревожную тоску. Чтобы пройти в нижнюю галерею, нам нужно было спуститься еще на тридцать девять футов. Сорок ступенек вели туда. Пласт известкового камня шел до самой вершины галереи, откуда начинался уже пласт желтой глины.
– Хотите, заглянем в последнюю мину, где ведутся работы? – предложил Льву спутник. Тот согласился, и они спустились вниз вдвоем, нагнувшись, сначала в полусвете, потом в совершенном мраке. Навстречу выходил кто-то и крикнул: "Держи направо!" Едва успел посторониться, но его порядком толкнул выползавший сапер. Далее следовало двигаться добрых 20 саженей на четвереньках, но вскоре под руками оказалась вода и поневоле пришлось встать, благо высота галереи позволяла. Мина на своем протяжении все суживалась: сначала можно было ощупать доски и столбы по стенам, далее шел голый земляной коридор, где крепления еще не успели установить. Вдруг вдали показался тусклый свет. Увидели масляный фонарь под потолком, там в расширенном месте, трудились одетые в грязное и рваное платье солдаты.
Русские галереи достигали 60 футов углубления от поверхности, тогда как французские не опускались ниже 40. И это не случайность, не лень французов, а следствие правила, принятого в те времена, по которому ниже 30 футов без принудительной вентиляции ходов и галерей работать было нельзя, потому что работающие задыхались. Именно русским солдатам, чьи имена безвозвратно утрачены, претерпевшим в каменной подбастионной утробе больше мук, чем противник, меньше себя жалевших, мы в конечном итоге и были обязаны тем, что имели решительный перевес над врагом в минной войне.