Страница 14 из 33
- Затурканная она, - согласился Михаил Никифорович.
- И нежная, - сказал Каштанов. - И верно вы ей, дядя Валя, имя нашли. Именно Любовью ее и звать...
- Какой Любовью! - поморщился Филимон Грачев. - Варварой ее звать! И больше никем!
6
На следующий день мы встретились с Любовью Николаевной на квартире Михаила Никифоровича. Опять возникло собрание. А когда мы стали рассаживаться, вышло так, будто бы мы избрали Любовь Николаевну председательницей. Или, скажем, будто бы Любовь Николаевна была народным судьей, а мы заседателями.
- Я познакомилась с вашей запиской... - начала Любовь Николаевна.
- Простите, - сказал Серов, - у меня есть своего рода предварительные соображения...
И опять пошли слова о шагреневой коже, о портрете Дориана Грея, но выяснилось, что ни Бальзака, ни Уайльда Любовь Николаевна не читала.
- Но я вас поняла, - сказала Любовь Николаевна. - Нет, вы не будете связаны каким-либо обязательством. Вы уже заплатили.
- Пять рублей, что ли? - спросил дядя Валя.
- Пять рублей тридцать копеек, - кивнула Любовь Николаевна.
- И все? - удивился дядя Валя.
- И все, - сказала Любовь Николаевна. - Но вы меня опечалили. Вы ведь мне ничего не приказали.
- В этом нет нужды, - сказал Каштанов.
- Да, - подтвердил Михаил Никифорович. - Нет нужды. Мы самостоятельные. Мы - мужики. И не расстраивайтесь. Как раба вы нам не нужны. И в бутылку мы вас не закупорим.
- Такую-то женщину! - сказал Каштанов.
- Гуляйте себе, веселитесь, - продолжил Михаил Никифорович. - Тратьте свободно свою молодую жизнь.
- Нет, - сказала Любовь Николаевна грустно. - Вы все неверно понимаете. Я ведь теперь для вас неизбежна. Даже если вы намерены отказаться от меня, то я не имею возможности вас бросить. Вы поймите. Ведь я не только ваша раба, но и ваша берегиня.
Филимон поднял голову и посмотрел на Любовь Николаевну с удивлением. Таких слов он в кроссвордах не встречал.
- Что-то в "Неделе" было, - задумался Серов, - про берегиню...
- Нет, в "Труде", - сказал дядя Валя, он уважал исключительно "Труд".
Я знал про берегиню, наверное, больше других пайщиков кашинской бутылки, читал труды академика Бориса Александровича Рыбакова и иные умные книги, но говорить об этом сейчас не стал.
- Я предупреждала вас еще там, на детской площадке, - сказала Любовь Николаевна, - что я раба и берегиня.
Некая энергия и резкость проявились в последних словах Любови Николаевны, будто она желала принудить нас к чему-то. Это мне не слишком понравилось. Впрочем, мне-то что было волноваться! Я себя и осадил. Я бы и на собрание пайщиков кашинской бутылки не пошел, но попробуй усмири любопытство...
- А как берегиня, - сказала Любовь Николаевна, - я обязана действовать самостоятельно, не дожидаясь ваших просьб.
- Так дело не пойдет, - покачал головой Михаил Никифорович. - Вы раба и уж будьте покорны!.. - Михаил Никифорович, минуту назад улыбавшийся, сидел сердитый. Всегда он был мирный и доброжелательный, а сейчас в нем что-то взыграло. - Если вы будете так вести себя, - продолжал он, - я охотно признаю, что те два сорок были не мои, а Шубникова.
- Ты что, Миша! - испугался дядя Валя. - Он и так уже у нас рыбу унес. Семь килограммов.
- Ничего, - сказал Михаил Никифорович, - вот Шубникову нужны рабы и берегини.
А Любовь Николаевна заплакала.
Кому из мужчин приятно смотреть на женские слезы. Да еще в компании! Тут все сразу же принимаются изучать потолок и посуду за стеклом серванта из деликатности и в расчете, что слезы скоро сами собой иссякнут. Не бросаться же за стаканом воды - вовсе не героиня Жорж Санд перед тобой, а современница Светланы Савицкой. Лишь чувство неловкости возникает, как будто нарушаются правила общежития или неизбежный ход эмансипации. Или даже подозрения вспыхивают - не артистические ли это слезы, не притворные ли? Но Любовь Николаевна, похоже, не играла, а заплакала честным образом. И та ее назидательная энергия, которая минутами раньше насторожила меня, забылась. И жалко стало Любовь Николаевну, будто она девочкой-лимитчицей приехала к нам из своего добрейшего Кашина или ближней к Кашину лесной деревни с желтыми кувшинками в тихой поленовской воде и сейчас сидела раздавленная, испуганная напором жестокой столичной суеты. И нам ли, этой суетой взлелеянным, ко всему привыкшим, было терзать чистую, наивную душу! Нам бы подумать, сколько у этой кашинской девчонки забот и страхов - и с пропиской, и с устройством на работу, и вообще с гражданским состоянием и с прочим! Может, и деньги, спрятанные где-нибудь в платье или на груди, кончились у нее. Может, от троллейбусов она шарахалась, а в автобусах ее тошнило! И какие муки пришлось ей испытать, заставляя себя войти в пивной автомат. А нам бы только от нее отделаться, бросить ее, слабую, в водопады московской жизни!.. Не один я, видимо, так думал сейчас, и другие пайщики были растроганы. Дядя Валя встал, подошел к ней, даже движение рукой сделал, будто хотел погладить Любашу (Любаву?), успокоить ее, бедолагу, но сдержался.
Один Михаил Никифорович сидел строгий.
И этот строгий мужчина был намерен передать Любовь Николаевну наглецу Шубникову! Беззастенчивому торговцу перекупленными щенками и взрослыми вонючими псинами. А уж тот-то при своей склонности к авантюрам, при своем бузотерстве мог не только развратить Любовь Николаевну, но и вовсе погубить ее, мог вообще черт-те чего наделать в Москве.
- Да ты что, Миша, - заговорил Филимон, - злюка-то какой!
- А ничего, - сказал Михаил Никифорович.
- Не позволим к Шубникову! - заявил дядя Валя. - Не дадим!
Шелковым платком Любовь Николаевна вытерла слезы. Улыбнулась. И будто бы мы услышали звуки деревенского утра, когда роса на листьях подорожника еще хрустальная и холодная, и будто бы запахло в комнате парным молоком.
- Извините меня, - сказала Любовь Николаевна, - за бабью слабость... И не из-за Шубникова я... Я не знаю, как мне жить дальше... Как быть с вами... И с собой... Может быть, я не поняла многое из того, что должна была знать... Про свое назначение... Про то, что и как делать...
- Нет, надо пожалеть девушку, - обратился к нам дядя Валя. И спросил Любовь Николаевну: - А может, мне удочерить тебя?