Страница 12 из 33
- Жить я имею право лишь у основных владельцев бутылки, - сказала Любовь Николаевна деликатно, как бы извиняясь перед Серовым, мной и Филимоном.
Мы с Серовым только головами покачали. Вот, мол, какие печальные обстоятельства.
- Любовь Николаевна, - галантно произнес Игорь Борисович Каштанов, и было видно, что говорит он искренне, - я бы с удовольствием ввел вас в мой дом, но моя соседка тут же наскребет жалобу, я же в плохих отношениях с райисполкомом.
- А я импотент! - выскочил дядя Валя. - У меня был климакс! Я тем более не могу.
- При чем тут импотент? - удивился Каштанов.
- А при том! - обиделся дядя Валя. Потом он сказал: - И бутылку я не открывал и не разбивал. Я бы посуду сдал. Это Мишка трахнул ее о кирпичи!
- Я же нечаянно... - пробормотал Михаил Никифорович.
- А у меня из-за этой бутылки... - жалобно произнесла Любовь Николаевна, и губы ее нервно вздрогнули, - у меня из-за нее... Я и прийти-то к вам не могла... И...
Она сразу же замолчала. Видно, и так сказала лишнее.
- Не печальтесь, Любовь Николаевна, - заверил ее растроганный Каштанов. - Мы вас пристроим. Вот у Михаила Никифоровича однокомнатная квартира.
- Да уж, - обрадовался дядя Валя, - ты, Миша, бери ее! Ты бутылку разбил!
Мы поддержали Каштанова и дядю Валю.
- Пожалуйста, - неуверенно произнес Михаил Никифорович, - только ведь Любовь Николаевна - женщина, я буду стеснять ее.
- Ничего, - сказал дядя Валя. - Да я бы на твоем месте!..
- Я столько пережила за эти дни... - сказала Любовь Николаевна. - Мне так нужно было выйти к вам, а я не могла... Вот только когда ощутила просьбу Анатолия Сергеевича, лишь тогда я прорвалась...
Мы вспомнили то мгновение. Просьба Серова, а то и мольба его, была существенная... Но сейчас мы уже думали о Любови Николаевне. Стояла она тихая, нежная, с влажными глазами, и мы расчувствовались, жалели ее, хотели бы ее поддержать, а то и приласкать, как беззащитное дитя.
Тут нас позвали к столу: была подана индейка.
- Знаете, - сказала Любовь Николаевна, - пока это все снова не началось...
- Пока глаза у нас еще умненькие! - уточнил дядя Валя.
- Да, именно так, - продолжила Любовь Николаевна. - Я бы хотела просить вас об одолжении. Мне нужно знать о ваших желаниях, но о желаниях не случайных, не пустячных, исполнение которых, может, и пользы вам не принесет, а о желаниях, для каждого из вас важных... Вы подумайте, и завтра мы встретимся...
- Зачем же завтра! - сказал Каштанов. - Вы отдохните, с Москвой познакомьтесь. Сходите на ВДНХ. Или в "Ванду" - в "Вечерке" пишут: там фестиваль косметики. Или на Таганку. А уж потом соберемся.
- Хорошо, - согласилась Любовь Николаевна.
Мы ели индейку и запивали ее кто чем. Тут и позвонили в дверь Шубников с Бурлакиным. В доме Серовых прежде они не были. Да и в автомате Серов вряд ли здоровался с ними, так, наблюдал их порой... А они пришли.
- Ба! - заорал Шубников. - Вот вы где от нас попрятались! В Останкине только и разговоров что про шапку. Мы с Бурлакиным на Птичке мерзнем, а они здесь пьют и закусывают! Нехорошо, господа офицеры!
И Шубников с шумом занял стул, руки протянул к блюду с индейкой.
- Слушай, Шубников, - сказал я, - чего вы пришли-то? Вас кто-нибудь звал сюда? Толя, ты звал их?
- Ну! - обиделся Шубников. - Это, наконец, не по-джентльменски! Вы, гости-ветераны и хозяева, нас, свежих, замороженных, должны были бы приголубить и обогреть, а ты дерзишь! - И он положил себе на тарелку приметный кусок белого мяса, в мюнхенскую же кружку плеснул "Сибирской".
- Что такое? Что такое?! - появился в комнате Бурлакин, задержавшийся было в прихожей.
- Да вот попрекают нас с тобой, Бурлакин! - сказал Шубников.
- Какие неблагородные люди! - взревел Бурлакин. - А у них там в ванне рыба плавает! И фыркает!
- Мой сазан, что ли? - удивился летчик Герман Молодцов.
- Сазан! Ничего себе сазан! Кит! Моби Дик! Нам бы его, мы бы на машину наторговали!
- А они нам его подарят, - сказал Шубников. - Зачем им сазан-то? Мы здесь только одни с тобой и понимаем душу животных.
- Тут и женщины! - оглядев компанию, повеселел Бурлакин. - Но мы им не представлены.
И Бурлакин, как бы имея в виду женщин, исполнил некий книксен. Покачнулся, но все же выпрямился. Все были сытые и напоенные, благодушествовали, я со своим неприятием Шубникова и Бурлакина остался в одиночестве. Они были представлены Светлане Юрьевне, проявили себя комплиментщиками. Ручку у дамы целовали и вспоминали строки из песен трубадуров ("Я, вешней свежестью дыша, на пыльную траву присев, узрел стройнейшую из дев, чей зов мне скрасил бы досуг..."). Словом, кое-как оправдали свое высшее образование, отчасти гуманитарное. Пришел черед Любови Николаевны. Услышав о том, что эта прелестная амазонка - подруга Михаила Никифоровича, Шубников, видно, сразу что-то заподозрил.
- Миша, - заявил он тоном сюзерена, - а насчет трех рублей ты не забыл?
- Двух с половиной, - вздохнул Михаил Никифорович.
- Ну двух с половиной. Экий ты педант!
- Не забыл. Пожалуйста, возьми их.
- Ну уж нет! Ты мне их теперь не всучишь! Я догадываюсь, чем тут пахнет. Я свои права и возможности знаю!
- Мы знаем свои права! - загоготал Бурлакин.
- Меня не проведут. Я за эти три рубля и сотню не возьму! - заявил Шубников грозно. Но тут же успокоил публику: - А вот сазана я возьму. Не за те три рубля, конечно, а так.
Все пошли смотреть молодцовского сазана. Молодцов уверял, что его сазан еще утром резвился в Волге и лишь по дурости и недостатку воображения дернулся к проруби, но когда перед съедением шапки сазана выгружали из рюкзака и опускали в ванну, то вид он имел скорее усопшего, нежели живого, хотя и дергал хвостом. Сейчас же он плавал и резвился и выглядел на все свои семь килограммов. Бурлакин с Шубниковым только руки потирали и охали:
- Такого бы на Птичку! С этакой драматической мордой он бы им показал!
Неожиданно моим союзником выступил Собко. Он сказал Серову:
- Старик, отдай ты им рыбу. И пусть они катятся.
- Фу! Это грубо! - расстроился Шубников.
Впрочем, тут же он побежал на кухню, отыскал там ведро, какое не могло не оказаться на кухне останкинской квартиры, с трудами и воплями всунул рыбу в ведро и сказал Бурлакину: